А это был воистину неземной рай!
Гравилёт сел в центре обширной долины. Рельеф из невысоких приплюснутых холмов дополняли лощина и гора тёмного скального камня в паре километров. За треугольный её силуэт, удивительно схожий с земной египетской пирамидой, закатился «Лебедь». На смену солнцу нарисовались в белёсом (беззвёздном) небе и выстроились столбиком семь серпов семи лун. Мягкий, ровный свет залил холмы, камню горы придал переливчатую глянцевитость, а её вершине с шапкой из цветов — неописуемость невообразимого декора. На планете наступила ночь.
И никого кругом. Только десантники — бледные (слезами вытерли загар) и сиротливые — одни гурьбой стоят. И тишина. Да такая звонкая в ушах! А слышны — только скрип ремней портупей да топот бабочек по каске.
В оцепенении стояли долго. Как только закончилось рвущее тишину бульканье «Туземки» слитой в унитаз, как с цепи сорвало: бросились обниматься и пушкарей качать.
В бедламе том так рьяно не участвовала половина десантников — худым, им сил хватало только каски подбрасывать, да «ура» кричать.
В ликовании не принимали участия и три ещё человека: капитан звездолёта и оба кока.
* * *
По высадке Белый первым ступил в траву и цветы, стоял в стороне от всех, один, в раздумье. На орбите, когда принимал доклады и видел на мониторах пейзажи планеты, в разум его вкралось сомнение. Теперь, слыша бульканье сливаемой в унитаз водки, поскрипывание портупей, клацанье затворов винтовок о кирасы, громкое во всю глотку «ура» подбрасываемых в воздух «неприкаянных», вялое «ура» худых, укреплялся в мысли: «Нельзя нам сюда. Ох, нельзя».
* * *
Кок Белды… К нему мы ещё вернёмся.
О его коллеге. Имя тому — Ахмед, но вахтенная смена звала прозвищем «Суфле». Подавал на десерт ту вкуснятину весь полёт на пути к «Медведице», а повернули к «Лебедю», человека как подменили: на ужин своей вахтенной смене, явившейся в столовую голодными после семисот двадцати суток воздержания, выдал концентраты. Столовую не открыл, на камбуз самим приготовить не пустил. Даже старпома, штурмана, офицеров и боцмана. Впрочем, благодарные за прошлые «сладкие» вахты, астронавты не роптали, получив пакетики и тюбики, разошлись по кубрикам и каютам разогреть сухпаёк на спиртовках. А утром, после завтрака всухомятку и развода по постам вахту нести, в курилке матрос-стюард рассказывал:
— До побудки ещё, Суфле впустил меня на камбуз за концентратами оперативному посту, и я, правда, мельком в дверной проём, увидел, кого вы бы думали? За колодой в разделочной сидят: оба комбата неприкаянной батареи, оба заместителей комбата, оба наводчика орудия и оба боцмана. Пьют компот и холодец едят! Что ещё поразило, форменка у всех измазана чем-то белым. Суфле подливал компот и втолковывал что-то про огромный торт-пирамиду, угощение аборигенам… ну да хрен с ним. Я, не будь дураком, вместо поста метнулся в анабиозарий, посмотреть все ли капсулы заняты, но закрыт: сегодня пятница, санитарный день. Дежурный даже отсутствовал.
На смех было подняли, да стюард вытащил из-за пояса под бушлатом плитку чего-то белого, вкусно пахнущего:
— Прихватил на камбузе.
Бывалые машинисты, побросав сигареты, обнюхали, попробовали на зуб и согласились с версией, что это клей — сварен из муки на воде. Разделили по-братски. А тому, что стюард видел по паре комбатов с замами, наводчиков и боцманов за колодой с компотом и холодцом, не поверили. Дали щелбанав и подсрачниками направили ещё клея принести.
* * *
Ахмед стоял, как и капитан, один в стороне от всех, но смотрел не на небо — вдаль. Знал, что по результатам предварительной локационной разведки планеты никаких признаков цивилизации не обнаружено, но все же надеялся увидеть огонь и дым костра на холмах. И подыскивал заодно место для банкетных столов. Выбрал холм в центре долины, на котором трава была пониже и, где бабочек летало поменьше. Прикидывал получится ли надуть торт с гору, увидел ИХ.