Опрометью бросился к Белому. Где вьюном, а где и с применением приёмов джиу-джитсу просочился сквозь толпу, немало посбивав с ног худых и не дав поймать трёх-четырёх качаемых пушкарей. Оббежав кругом капитана, приблизился строевым и, лихо козырнув, изрёк:
— Сэр, распорядитесь накрыть столы и приготовить мой торт. ОНИ ЕСТЬ! Идут со стороны горы, от лощины через долину, курсом на нас!
В эту минуту Белый, желая отделаться от бередящих сознание сомнений, стоял с высоко задранной головой, всматривался по сторонам столба из лунных серпов в попытке все же различить звезды. На доклад скосил на кока один глаз, второй оставив смотреть в небо. Умел. Этой способностью ещё в школьные годы привлёк к себе внимание красавицы-старшеклассницы, ставшей ему женой и за три года до экспедиции подарившей сына. Карапуз заливался в смехе, когда он, прощаясь с сынишкой навсегда, продемонстрировал и ему своё уменье.
— Ты что, земеля? Чудится — крестись. А торт свой пеки, — сказал Ахмеду, про себя заключил: «Помешался на торте. Турок».
Но когда Ахмед вытянул руку указкой ему за спину, больно чиркнув пальцами по уху, потребовал «Смотреть сюда!», повернулся к горе и… увидел ИХ! Далеко, но уже угадываемые на фоне пирамиды силуэты!
Поражённый, севшим вдруг голосом, сипло, как заведённый твердил раз за разом одну и ту же фразу:
— Этого быть не может, потому что быть не может. Они — ЛЮДИ. Этого быть не может, потому что быть не может. Они — ЛЮДИ.
К гравилёту близились… нет не строем, толпой… ЛЮДИ! Не одетые, нагие. Тела их на контрасте с коричневым, как шоколад, камнем горы выделялись мраморной белизной. Есть ли женские, определить пока не удавалось. Да ни дай бог: в экипаже «Колеса» одни мужики.
Запели хором, тенор солировал. Странным делом, зазвучало вдруг, сразу громко, будто в наушниках, будто аудио включили.
Десантники замерли. Насторожились. Пушкарей качаемых не поймали.
Белый схватил Ахмеда за шиворот и просипел в ухо:
— Выкрикивай, повторяй мои команды.
По долине разнёсся зычный фальцет кока:
— Полундра! Слушать команды капитана! Смирно!.. Всем повернуться лицом к гравилёту! Ложись!! Старпом, штурман, боцман! Ко мне!
* * *
Но вернёмся к Белды.
Кок проснулся, но глаз не открывал: так с похмелья тошно, что свет белый не мил. А разбудило пение тенором. Посчитал, на борту ночь, он у себя в кубрике, а это корабельный эхо-акустик услаждает отдыхавших астронавтов трансляцией оперы. Удивило только, что пели на эсперанто — языке экипажа, но ни оперных героев. Посчитал, было, акустик вахтенный закручинился по родине, но вспомнил, итальянцев на «Колесе» только два, оба корабельные эхо-акустики, немые с роду.
Как ложился после вахты в капсулу, как поднимали уже через два месяца вместо двух лет — не помнил. Как на камбузе маскировал водку под компот — помнил. И всё. Нет, конечно, помнил, что прибыли на место и готовились на орбите одной из планет «Лебедя» к высадке, а вот того, что уже это сделали, просто не знал — по причине трёхсуточного не просыхания. Совратили-таки, его непьющего дитя тундры, неприкаянные пушкари. В состав десантников Белды попал благодаря капитану и коллеге. Белый опасался, что «Туземку» раздаст остававшимся на борту, Ахмед — компоненты торта худым. Поэтому тайком на руках принесли спящего в орудийную башню гравилёта. Комбат, приземлились, усадил похрапывающего Белды в орудийное кресло, вместо себя, а сам тихонько, заливаясь слезами, пристроился с бутылкой «Туземки» в конец очереди у гальюна.
Белды открыл глаза, но вместо фото оленьей упряжки у чума, висевшего на стенке у изножья его гамака в кубрике, увидел… гору… в перекрестии прицела!
То, что на нём «шлем-наводчик» и сидит он в кресле стрелка, Белды осознал скоро. Напившись перед отбоем «компоту», он обычно развлекался: проникал из камбуза в «шлюзовую-спас» с гравилётом, забирался в пушечную башню, занимал место стрелка и, заказав комлогу смоделировать Ахмедов торт, брался за гашетки…
Кок кулаками протёр глаза — ни гора, ни перекрестие прицела не исчезли.
— Египетская пирамида!.. Шоколадная!.. Турка торт!
«И на каком языке аборигенам петь нам — инопланетянам, как не на эсперанто», — подумалось Белды, и... совместил перекрестие прицела с верхушкой горы.
— В брызги! Это тебе, турок, за худых!.. Шоколадную помадку пирожных полить розовой фруктовой глазурью — фу, как безвкусно, — высказался, и зажал в кулаках гашетки…
* * *
Белый видел, люди — ЛЮДИ! — не шли на ногах шагом, а летели, парили над землёй. Всякая травинка, всякий цветок передавали их друг дружке. Бабочки: не просто сидели по плечам — взмахивали крыльями, несли.