- Говорите, мадам. Не доводите меня до бешенства.
- Я не встречалась с ним. Я была с визитом у Киселёвых, уже уходила, когда мы случайно столкнулись на улице, - глотая слёзы, ответила Даша. – Это правда, Николай Владимирович.
- А теперь послушайте меня. Я предупреждал вас, мадам, что не потерплю, чтобы вы публично позорили меня, встречаясь со своим любовником на глазах у посторонних. Я полагал, вы умнее. Я предоставил вам достаточно свободы для удовлетворения похоти. Но вы, мадам, не желаете соблюдать приличия, не можете контролировать себя. Что ж, придётся этим заняться мне. Отныне вы будете удовлетворять свои неуёмные плотские потребности только с теми, кого выберу я. И так, чтобы это не стало достоянием гласности.
Даша в ужасе смотрела на барона.
- Вы что же, собираетесь превратить меня в рабыню?!
- Да. А вас что-то в этом не устраивает? - довольно рассмеялся барон и, насвистывая мелодию фривольного куплета, направился к лестнице.
- Мерзавец, - прошипела ему вслед Даша.
Глава 7
Даша вслед за мужем поднялась по лестнице и вошла в свой будуар. Он был очень красив, как и всё в этом доме. По обыкновению дамские будуары отделывали в розовых, реже голубых тонах. Здесь всё было иначе. Стены были оббиты штофом мятного оттенка, высокие окна задрапированы тёмно-зелёным бархатом. Светлая, кленовая мебель обтянута атласом в бело-зелёную полоску. Несколько широких, мягких кресел, невысокий, инкрустированный столик, диван, секретер. Вдоль стен – шкафы с книгами и безделушками. В простенках – бронзовые жирандоли и картины в тёмных рамах. В углу – резной буфет из карельской берёзы. Будуар внешним видом более напоминал кабинет, нежели дамскую гостиную. Но именно подчёркнутой строгостью и лаконичностью эта комната нравилась Даше. Здесь было приятно посидеть в тишине и подумать. А подумать ей было о чём.
Сейчас, по здравому размышлению, Даша понимала, что барон старался запугать её, не думая всерьёз притворять в жизнь свою угрозу. Ему нравилось видеть страх в её глазах, выражение беспомощности на лице. И ещё он любил причинять ей физическую боль. Причём делал он это изощрённо, продуманно. Лишь раз, тогда, в деревне, он оставил синяки от своих мерзких пальцев на её запястьях, там, где их могли увидеть посторонние. Позже он действовал осторожнее. Барон оставлял синяки в тех местах, которые были скрыты одеждой. Муж никогда не бил её по лицу, не прикасался к шее и рукам. Но её плечи, красотой которых она всегда гордилась, были покрыты желтовато-сизыми следами от цепких пальцев барона. Как и её бока. Приехав к матери на Моховую, после очередной беседы с супругом, Даша расплакалась и рассказала обо всём. Феодосия Никитична опешила. Она никак не ожидала от воспитанного, любезного, улыбчивого барона подобного поведения. Даша продемонстрировала матери доказательства своих слов, сняв с себя одежду. Мать пришла в ужас. Но чем могла Феодосия Никитична помочь дочери? Лишь поговорить с зятем, выразить своё возмущение, воззвать к его совести, что и было немедленно предпринято. Но этот разговор принёс прямо противоположный результат. Барон сделал выговор жене за то, что та посвятила мать в их внутрисемейные дела, и пригрозил в следующий раз, коль подобное повторится, преподать ей более серьёзный урок. А то, какими бывают «уроки» супруга, Даша уже знала. Начиналось с кривой усмешки и тихого, вкрадчивого голоса, обвинявшего жену в непослушании и неуважении. Что бы ни происходило, всегда виноватой оказывалась она, Даша. Барон настаивал на том, чтобы жена просила прощения и признавала вину. Даша была покорной, послушной. Она старалась не перечить. Но обвинения делались всё абсурднее, за ними следовали оскорбления, унижавшие её достоинство. Терпение не выдерживало, и баронесса начинала оправдываться. И в этом была главная ошибка, которую Даша повторяла раз за разом. А дальше следовало неотвратимое наказание за неуважение к мужу и непослушание. Его пальцы впивались в её плечи, бёдра, бока, оставляя отметины. О, как Даша ненавидела его сильные, холёные руки с длинными пальцами и отполированными до блеска ногтями! С каким удовольствием она переломала бы их, все до одного, чтобы это орудие пытки больше не терзало её тело! Но силы были неравны. Даша не справилась бы с ним, попытайся она оказать сопротивление. И тогда стало бы ещё хуже. Правда и без сопротивления с каждым разом становилось всё хуже. Барон придумывал всё новые поводы для придирок, всё новые методы унижения. Теперь вот эти разговоры про плотские утехи. Даша прекрасно понимала, что он никогда не отважился бы принудить её к сожительству с кем-то. Хотя бы потому, что это, неминуемо, вызвало бы пересуды, а Рамздорф боялся их, как огня.