Он пришел в полное замешательство. Эта девушка, по сути дела, уже стала ему чужой. А теперь, колеблющаяся и неуверенная, почти растерянная, она заставила его смутиться.
– Я не совсем понимаю…
Она выступила на середину комнаты, в поисках опоры ухватившись за спинку стула.
– У нас… у нас в прошлом были разногласия, некоторые из которых касались… мисс Майбург. Я узнала, как глубоко твое… уважение к ней, и могу представить, как сильно ты сейчас озабочен. – Она зарумянилась сильнее. – Мне подумалось, что тебе может понадобиться друг… кто-то сочувствующий и не связанный с военными.
Он устало провел рукой по волосам, желая только одного – заснуть и проснуться в другом месте, в другое время.
– Ты очень добра, но…
– Алекс, я с большим трудом набралась смелости прийти сюда. Пожалуйста, не обращайся со мной как с незваной гостьей и не указывай мне на дверь с вежливым сожалением. – Костяшки пальцев, сжимавшие спинку стула, побелели. – Ледисмит – рассадник сплетен. Даже самые охраняемые секреты становятся всеобщим достоянием в течение десяти минут. Я слышала, что говорят, и… я не слышала ничего хорошего.
– Да… ничего другого я и не ждал.
Она подошла к нему и дотронулась до его руки:
– Пожалуйста, позволь мне помочь.
Он взглянул в светло-голубые глаза и увидел глубину, которой раньше в них не замечал. Ее лицо все еще несло на себе отпечаток пережитого во время осады, и это придавало ему живое выражение, которого ему раньше недоставало. Она казалась искренней в эту минуту… даже мягкой… и его смятенный дух поддался раньше, чем он успел это осознать.
– Да… спасибо… только я не могу представить, чем ты можешь помочь.
– Я могла бы передать… ей записку. Я знаю, что посещения запрещены, но, может быть, другая женщина…
Он сделал первый шаг в пустоту:
– Конечно. Сейчас мне больше нечего ей сказать. – Она молчала и ждала продолжения. – В любом случае она не станет ни встречаться с тобой, ни слушать тебя. Она такая с той минуты, как это случилось.
– Ты хочешь рассказать мне об этом?
Он покачал головой.
– Нет.
– Тебе нужно с кем-нибудь поделиться. Ты выглядишь больным.
Он вяло махнул рукой.
– Ты очень скоро все услышишь в городе.
– Мне бы хотелось услышать правду от тебя.
– А что есть правда? Ее знает только она.
Он отвернулся и снова уставился в окно. Вся картина снова встала перед ним, каждым своим возвращением потрясая его до глубины души. Он видел Хетту, стоящую напротив двери, – маленькая фигурка в коричневом платье, ружье у плеча. Очертание чего-то у ее ног. Он помнил, как Кларк шел к дому, как дернулось от ружейной отдачи ее стройное тело, затем солдат упал на колени и ткнулся в землю. Звук выстрела, вероятно, был поглощен глубиной его шока. Но он прекрасно видел, что цель она выбрала сознательно. Она хотела убить.
Он почувствовал, что Джудит подошла и встала рядом с ним.
– Тебе нельзя здесь оставаться. Если тебя увидят, сплетен будет еще больше.
Ее взгляд изменился и застыл, но он был слишком измучен, чтобы заметить это.
– Во времена осады мы делали многое, что не соответствовало общепринятым понятиям. Она многому меня научила. Я сбросила оболочку мертвой морали, приверженность которой ты ставил мне в вину, и поняла, что жизнь—не дар, а вызов. Я действительно знаю, через что ты прошел, Алекс, поверь мне.
Ему захотелось, чтобы она ушла. У него начала кружиться голова, и ее лицо стало превращаться в лицо Хетты… но не в то, прежнее, а в теперешнюю маску. Заставив себя сфокусировать взгляд на Джудит, он пробормотал:
– Да… спасибо.
– С тобой все в порядке?
Он кивнул, но она сказала:
– Думаю, тебе следует лечь и попытаться заснуть. – Ее рука снова коснулась его рукава. – Пришло время испытания, и тебе понадобится кто-то, кто… понимает. В любое время, когда ты почувствуешь это, обещай, что придешь или пошлешь за мной.
– Обязательно, – механически сказал он в надежде, что она уйдет, и она ушла.
Как и предсказывал полковник Роулингс-Тернер, процесс над Хеттой Майбург разворошил осиное гнездо газетчиков. Военный трибунал, прекрасно сознавая, что дело приобретает нежелательный оборот, был настроен действовать скрупулезно, но быстро. Все в Ледисмите знали, что у лейтенанта Рассела из Даунширского полка было нечто вроде романа с этой девушкой. Гай Катбертсон успел за это время не за одним обеденным столом поведать красочную историю о побеге из Ландердорпа, но члены трибунала поняли, что лучше опустить этот факт ради офицера и девушки, особенно в свете того, что Александр Рассел был одним из свидетелей обвинения.
Заседания суда велись на английском и голландском языках. Переводили все, чтобы бурская девушка до конца понимала, что говорится в зале суда, но она сидела неподвижно и молча.
Офицер, представлявший защиту, будучи не в состоянии добиться ни малейшего внимания со стороны обвиняемой, строил свою линию на временном помешательстве и представил доказательство того, что девушка никогда раньше не выказывала ненависти к англичанам. Это потребовало вызова Гая Катбертсона, чтобы он рассказал о том, как она накормила его и Алекса и укрыла их, зная, что они беглые военнопленные.
Во время допроса этого свидетеля журналисты почуяли верные признаки скандала. Гай между прочим сказал, что девушка была к нему враждебна и только благодаря дружеским отношениям с его товарищем позволила ему остаться. Далее он высказал свое личное мнение, что девушка выдала бы его отряду буров, явившемуся в ту ночь в усадьбу, если бы это не означало и выдачи лейтенанта Рассела.
Застигнутый врасплох защитник прекратил задавать вопросы, но обвинение было обязано проработать предположение о ее враждебности, и Гай с готовностью откликнулся. Он считает, что бур есть бур, и ненавидит их всех. Эта вот застрелила одного из его соотечественников и должна получить по заслугам.
Алекс слушал все это с глубоким разочарованием. Гай в безопасности спал в коровнике Хетты и ел ее хлеб на следующий день, хотя одного ее слова было достаточно, чтобы его пристрелили. Он что, не понимал, на какой риск она шла, укрывая их от своих людей? Он был высокомерен в своем предубеждении, презирал ее простоту и был неспособен к состраданию.
Его собственное свидетельство прозвучало высокопарно. Трудно было оставаться объективным при воспоминании о девушке, сопротивляющейся на сеновале рукам соблазнителя. Он рассказал о ее согласии оставить их до рассвета, потому что ревела буря и природная доброта мисс Майбург не позволила ей выгнать людей в вельд. Он подтвердил свою убежденность, что она сделала бы это для любого человека, потому что она по-женски сострадательна. Когда его спросили об их дружеских отношениях, он признал, что познакомился с ней еще до начала войны, когда служил в Ландердорпе.
– Лейтенант Катбертсон утверждает, что по отношению к нему она вела себя враждебно… приказала ему уйти.
– Если бы два сбежавших от буров оборванных пленника появились из темноты в уединенной усадьбе, любая англичанка инстинктивно повела бы себя так же. Когда она узнала меня, ее страх немного отступил. Вот что случилось на самом деле.
– Значит, вы признаете, что только ваше знакомство с мисс Майбург обеспечило вам ее помощь?
– Нет. Я полагаю, что это естественное поведение женщины, выросшей в суровой стране, оказывать гостеприимство всем нуждающимся в нем.
Таким образом, его отношения с Хеттой были приоткрыты настолько, насколько это было нужно трибуналу, но газетчиков это не удовлетворило. После окончания заседаний этого дня они окружили Алекса, когда он покидал здание, и только растравили его невидимые раны. Он с трудом сдержался, когда один из этих людей предположил, что он сознательно искал укрытия в ее усадьбе, потому что знал, что она с радостью приютит его… что он и раньше бывал там у нее. Другие репортеры, иностранцы, пытались объяснить это тем, что на самом деле Алекс симпатизировал бурам и те позволили ему бежать, с тем чтобы он продолжал работать на них. Материал об английском офицере-предателе, выступающем на суде над молодой бурской девушкой, которую обвиняют в убийстве солдата, застрелившего ее деда, явился бы сенсационным сообщением для французских и немецких читателей.