Дикие пейзажи южноафриканской степи порой приводили англичан в самый настоящий восторг: европейцы, привыкшие к жизни среди зеленых сочных лугов, цветущих садов, извилистых песчаных тропинок, соединявших живописные деревушки, подолгу молча смотрели на черневшие на фоне невообразимо синего неба плоские вершины холмов, с трудом веря, что все это им не снится. На десятки миль вокруг не было видно никаких следов пребывания человека – лишь степь, ветер, холмы, покрытые колючими зарослями алоэ, да экзотические животные, которых раньше уроженцы туманного Альбиона могли увидеть только в зоопарках. Здесь не было родных запахов свежеиспеченного хлеба, свежего парного молока, доброго темного пива… Африканская степь несла лишь два аромата – свежего, чистого воздуха и доброй, плодородной земли.
По ночам солдатам снились родные деревни – лай собак, крики детишек, резвящихся у прудов, мычание коров, лениво жующих сочную траву на просторных пастбищах, позвякивание колокольчика, подвешенного к косяку двери сельской лавки… Единственными звуками, нарушавшими тишину вельда в окрестностях Ландердорпа, были раскатистые выстрелы – офицеры армии Ее Величества охотились на диких животных. Иногда в синем небе раздавались пронзительные крики аасфогелей – стервятников, круживших над степью в поисках добычи. По ночам солдатам приходилось крепко затыкать уши: вой зверья, шнырявшего по окрестным холмам, просто не давал заснуть.
И все же, как бы странно ни могло это показаться, Ландердорп – этот крошечный поселок, затерянный в глубине далекой колонии, – представлял для Британской короны стратегический интерес: он служил перевалочным пунктом на железнодорожной ветке, соединявшей Ледисмит с Иоганнесбургом. Здесь, на этом полустанке, разгружали товарные вагоны, и в Ландердорп съезжались фермеры со всей округи, чтобы сделать здесь немудреные покупки.
В лавках Ландердорпа не торговали изысканными шелками – женщины Южной Африки носили домотканые платья, гораздо лучше подходившие для той жизни, которую им приходилось вести. Коммерсанты не торговали здесь элегантными абажурами, клетками для птиц, тонкими духами, кружевными зонтиками от солнца… Суровые обитатели Наталя не проявили бы к этим товарам ни малейшего внимания – весь круг их интересов ограничивался акрами их земли… Впрочем, пожалуй, некоторое любопытство вызывали у местных обывателей «чужаки» – пассажиры поездов, выходившие на ландердорпский перрон поразмять затекшие ноги…
Далеко не все фермеры были голландцами по происхождению – некоторые из них были родом из Англии; но жизнь в суровых условиях колонии сделала их немногословными и немного угрюмыми. Что касалось самих буров, то далеко не все из них были фанатичными приверженцами «бурской веры», но многолетняя изоляция от многолюдных городов привила всем этим людям презрение к «чужим» и ко всему чужому. Впрочем, некоторые из этих суровых фермеров не утратили любопытство—страсть к познанию окружающего мира. Но у всех местных жителей без исключения: и у угрюмых молчунов, и у тех, кто время от времени позволял себе отпустить шуточку по тому или иному поводу, и у совершенно безразличных к «внешнему миру», и у более любопытных – была одна общая черта, без которой, наверное, они не смогли бы выжить в таких условиях, – упорство и целеустремленность.
Алекс имел случай убедиться в этом, когда однажды в мартовский полдень, выйдя из дверей своей квартиры, увидел девушку, сидевшую в повозке, запряженной парой волов. Возле повозки стоял, переминаясь с ноги на ногу, сержант Катбертсон из инженерного батальона. Алекс ухмыльнулся: было очевидно, что все попытки Катбертсона завязать знакомство с молодой голландкой обречены на провал. Бурские девушки были смелы и решительны, и у них не было времени на флирт с английскими солдатами. Судя по всему, у этих девушек были острые язычки, хотя их речь была совершенно непонятна британским солдатам. Многие из них испытали ожог от хлыста на своей руке или тяжесть колеса, переехавшего ногу, когда бурская девушка трогала повозку, не желая принимать ухаживания незадачливого ухажера.
Алекс должен был признать, что бурские девушки имели основания именно так относиться к английским солдатам. Оказавшись – после людного Ледисмита, где поначалу был расквартирован их гарнизон, – в глуши Ландердорпа, англичане пытались всеми доступными способами найти себе хоть какое-то развлечение. Веселые шутки, столь распространенные среди британских солдат, казались бурам проявлениями бесстыдства и распущенности, лишний раз убеждая угрюмых фермеров в том, что англичане – самые настоящие вырожденцы. В отличие от урожденцев Британских островов, жителям южноафриканской степи, казалось, было совершенно не свойственно чувство юмора: когда, например, зацеплялись друг за друга две повозки, запряженные волами, их хозяева воспринимали это как досадное обстоятельство, лишающее их нескольких минут столь драгоценного для них времени; что же касается англичан, то они при виде такого происшествия начинали громко, но совершенно беззлобно хохотать, что еще больше действовало на нервы незадачливым погонщикам.
А однажды бурские женщины, зашедшие в расположенную поблизости от станции лавчонку, были шокированы при виде шотландского капрала, выбиравшего себе дамские панталоны… Палящее солнце вельда до ожогов напекло его колени, не прикрытые традиционной короткой юбкой-килтом, и капрал решил дополнить свое обмундирование таким весьма эксцентричным способом. Его друзья нашли это забавным, а бурские женщины решили, что в этого здоровенного детину в юбке наверняка вселился бес.
Особенное недовольство южноафриканских фермеров вызывало обращение английских солдат с их женами и дочерьми; справедливости ради следовало признать, что недовольство это имело достаточно оснований.
Офицеры пытались призывать своих подчиненных к порядку, но зачастую сами становились виновниками весьма неприятных происшествий. Причиной этому была их непомерная гордыня: выходцы из аристократических семей, они с глубоким презрением относились к фермерам, считая, что эти люди не идут ни в какое сравнение даже с самыми темными крестьянами из их родных поместий. Страдая от тоски и одиночества, офицеры прибегали к старому, испытанному способу развеять скуку – они запирались в своих комнатах наедине с бутылками спиртного… А уж на пьяную голову каких только проделок они не вытворяли!
Один британский капитан, приглашенный по важному делу в дом одного из наиболее уважаемых граждан Ландердорпа, въехал на своем коне прямо на парадное крыльцо и спешился только у самой входной двери, чем вызвал справедливое возмущение хозяев. Другой офицер в чине лейтенанта спьяну перепрыгивал на лошади через фургоны с товарами, позабыв о том, что за ними скрывается довольно крутой склон. Он упал и сломал себе руку, но заявил, что это занятие – «хороший спорт». Такие занятия «хорошим спортом» привели к тому, что другой гуляка, сержант, утонул, пытаясь на спор переехать на лошади реку вброд с завязанными глазами. Из-за ливня, прошедшего накануне, вода в реке поднялась на шесть футов и брод стал непроходимым.
Алекс презрительно относился к таким забавам, держась в стороне от пьяных затей однополчан. Вместе с тем, он неоднократно пытался флиртовать с молодыми женщинами и частенько воздавал дань Бахусу… Оказавшись в Ландердорпе, Алекс продолжал пьянствовать, но с женщинами ничего не получалось: и англичанки и голландки Ландердорпа были в основном немолоды и непривлекательны.
В отличие от других офицеров, проходивших службу в поселке, Алекса по-настоящему интересовал тот объект, ради которого он торчал в этой дыре, – железная дорога. Непосредственный надзор за магистралью был обязанностью маленького отряда королевских инженеров; старшим в отряде был сержант Гай Катбертсон, который с удовольствием проводил часы досуга с Алексом, посвящая его в секреты железнодорожного дела. Он даже взял у Катбертсона несколько учебников по строительству и содержанию железных дорог и с интересом прочитал их.