Он, как и я, маялся бездействием слёзных желёз. Вверху тоже было мучительно сухо и солнечно. Небо за нас плакать не собиралось.
— Уже, — разжал губы Колин. — Смотри там, правей диска.
Энрек прищурился и с облегчением вытер долгожданную влагу, выступившую по углам глаз.
Хорошо ему… Я на Ареду глядеть не собирался. У меня для катарсиса был живой Дерен. И Айяна, к которой я так и не насмелился подойти.
— Точно, летит! — оскалился Энрек. — Сдонжили вы его, гады. Как он будет выкручиваться — ума не приложу.
— Анджей сородича в обиду не даст, — вроде как пошутил Дьюп.
Да о ком они, Хэд их возьми⁈
Я всё-таки бросил взгляд на ослепительно-жёлтый круг в небе. Сощурился насухую.
Тяжелая шлюпка, нет, даже катер — конденсационный след говорил о форме выпущенных закрылков.
Кто же это может быть?
— Иди, встретишь! — Колин толкнул меня от глинистой ямы в зелёной траве, которая разделяла вояк и проводящих эйнитов, вставших по разные стороны могилы.
Видя, что я медлю, он чуть сдвинул брови, и я вылетел на тропинку, получив ментального «пинка».
Колин всё ещё полагал, что для похорон я не созрел. Не хотели они меня сюда брать — ни он, ни Симелин, ни Локьё. Эрцог Сапфира аж брови вздёрнул, увидев меня у могилы.
Но выгнать меня никто не сподобился. Мой прямой начальник, генерал Мерис, был занят делом серьёзным и важным — ставил провинцию на уши в соответствии с числом прибывших сюда вип-персон. А больше и некому было.
Локьё что-то буркнул Дьюпу, кивая на меня, но тот отмахнулся. Локьё дёрнул плечом, а Симелин поджал губы.
Опять рожей не нравлюсь? Надо ж, какие мы нежные.
Я пробежал по тропинке до ограды, вышел на лесную опушку, оцепленную двойным кольцом местной полиции и особистов Мериса.
Зрителей не было. За оцеплением маялась охрана обоих эрцогов да порученцы комкрыла, таскающиеся за ним, как моль за шубой.
Катер всё ещё спускался. Он отключил основные двигатели и мерно скользил вниз на домагнитке. Уже видно было его нежное белое брюхо, а потом я различил и герб на боку.
«Факел»! К нам летел инспектор Джастин!
Инспектор был чист и светел, как отслуживший дереву лист.
Я уже перегорел к нему. Смотрел с иронией и ждал, что вот сейчас он откроет рот и спросит, как в древней земной книжке: «Ну и где у нас тут похоронное пирование?»
Инспектор почуял мою настороженность, поздоровался тепло, но отстранённо. Было заметно, что и ему этот визит — как кость поперёк горла.
Сопровождения не понадобилось. Инспектор прислушался к чему-то внутри себя и уверенно зашагал по тропинке к едва заметной калитке в высокой живой изгороди захрамового сада. В конце этого сада эйниты и хоронили лучших из своих.
Я шёл чуть сзади. Молчал. Слава Беспамятным, говорения «на тему погоды» от меня сегодня не требовали.
Лорд Джастин уверенно миновал россыпь беленьких домиков, где жили семейные члены общины, обогнул заросли юкки и вышел к кладбищу.
Тоо был из тех, чьи тела и после смерти не покидают территории храма. Я знал, что у эйнитов существовало второе кладбище, в лесу, за рекой. Там лежали те, кто жил и умирал тихо.
Здесь, рядом с храмом, раньше было всего восемь могил. Аккуратных, украшенных изящными плитами. Молодые эйниты всё утро, сменяя друг друга, вручную копали девятую.
Они были такими тихими и отстранёнными, что мои парни не решились предложить помощь.
Мы шли. Инспектор чуть впереди, я сзади.
Цветы увивали резные беседки из дерева и местного зеленоватого мрамора. Дикий виноград уже завязал терпкие сиреневые гроздья. Кровь и вино.
Я сорвал ягоду и раздавил в пальцах. Она заплакала. В груди у меня вдруг стало тепло, и боль отпустила.
Я шёл к обнажённому нутру земли, но ощущал уже, что души Тоо там нет. Нам — слёзы по плоти, а ей — освобождение.
Могилой было тело. Это трудно совместить в одном миропонимании. Но жизнь и смерть — всегда одно. Две разных стороны одного бытия.
Локьё, всё ещё возвышающийся над ямой, кивнул, увидев инспектора Джастина, и шагнул чуть в сторону, уступая ему место. Тот молча встал рядом.
— Начинай ты, — попросил Локьё.
— Сегодня мы на границе света и тьмы, — произнёс инспектор негромко. — И завтра мы не продвинемся ни на шаг. И всё-таки — пусть это завтра настанет. Трудная дорога только и может быть дорогой выше кольца времён.
Он помолчал, вздохнул и бросил в могилу горсть земли.
— Да изойдёт кровью небо, и в муках восстанут мёртвые, если мы потеряем надежду. Ибо вера погребена! — Голос генерала Абэлиса, низкий и глубокий, едва не заставил меня вздрогнуть.