— Да он и так бездельничает, — выручил Дьюпа Мерис.
— А почему у него такой больной и измученный вид? — поинтересовался регент.
Я чуть булочкой не подавился:
— Кормить надо потому что!
Колин посмотрел на меня и покачал головой. И что-то быстро сказал регенту по-экзотиански.
Да сколько уже можно играть моей головой втёмную!
История тридцать седьмая. «Сон разума»
Кьясна. Эйнитская храмовая община
Мне снилось, что я умираю. Это оказалось совсем не больно, только жалко было потерять тонкий луч рассеянного света, падающий на лицо.
Я лежал на камне. Это был холодный сырой камень из пещеры ворлоков, острый, перемешанный с ледяной крошкой.
Очень хотелось пить: пересохшие губы спеклись в одну общую корку.
Колин сидел рядом. Он перезаряжал оружие, похожее на огнестрел. Древний такой массивный ствол.
Он спросил:
— Пора?
Свет ответил за меня, смещаясь с моего лица. Без него я уже ничего не видел.
— Если готов, то запомни: не надо придумывать своих «лучших» законов, чтобы тебя не взяли потом этими же законами. Понял?
Я дёрнул головой, остального тела уже не было.
— Просто запомни. Подрастёшь — поймёшь.
— Дьюп… — губы лопнули, разодрали болезненную преграду. — Колин… Я не подрасту уже.
— Подрастёшь, — сказал он уверенно. — Только помни про законы. Не придумывай. И не вздумай жить по придуманным кем-то. Закон есть вне нас. Закрой глаза. Небытие — только сон. Сон пройдёт, и ты проснёшься.
Я и в самом деле проснулся.
Осторожно вытащил руку из-под сладко сопящей Пуговицы, вышел во двор.
Солнце висело высоко-высоко над храмовым садом. Ну вот какой идиот спит после полудня, а?
Я нашёл бочку с дождевой водой на задах дома Айяны и пил, пил, опустив в воду лицо: сон высушил меня до самого дна.
Бочка была здоровенная и доставала мне до груди. Воду из неё не пили, только умывались и поливали цветы, но я решил, что много грязи туда вряд ли нападало.
Было так тошно от этого странного сна, что, напившись, я погрузил в бочку голову и задержал дыхание, пока искры не ударили в мозг.
Он сказал два месяца? За два месяца я должен погибнуть?
Вытащил голову. Отжал волосы.
Подошла Кьё и поставила на меня лапы, интересуясь, не желает ли хозяин умыться ещё и языком?
Хозяин не желал.
Хромая приплёлся Кай. Дети его совсем заездили, и он, жалуясь, демонстративно припадал на левую заднюю лапу. Лапу я осмотрел, она не болела. Но пёс заранее прикидывался больным. Для конспирации.
Я потрепал Кая за уши, успокаивая.
Вспомнил, что утро прошло крайне «продуктивно» — мы завтракали и ждали Локьё.
Колин молчал, Мерис поглядывал на дверь, только хвостом в ожидании не постукивал. Зато Линнервальд оказался мужиком контактным и безо всех этих экзотианских ужимок.
Он спросил, о чём мы говорили с Имэ, начал было расспрашивать меня про детство и про мою родную планету. Но тут явился Локьё, притащил с собой надутого сноба из своего дома, разодетого, словно ёлка в День колонизации, и меня выгнали.
Я ушёл, конечно. Встал на крыльце, обнял косяк и размышлял, а не плюнуть ли на этикет? Что ещё мне мешало подслушать, о чём говорят в гостевой?
Пока я прикидывал, куда лучше забраться — в кусты под окном или на чердак, Линнервальд вышел на крыльцо.
— Давай-ка побеседуем, как племянник с дядей, по-простому? — предложил он и повёл меня в сад.
Там регент сел напротив меня и, разумеется, принялся допрашивать. Я и не помнил столько о своём детстве, сколько он из меня вытянул.
Родня, местность, привычки, страхи, радости, сны. Мои и окружающих. Особенно регента интересовал покойный Душка — Клэбэ фон Айвин.
Линнервальд выспрашивал о поместье фон Айвинов, которое располагалось рядом с нашей фермой. Как и где мы встречались, сколько раз я видел старшего фон Айвина, сколько — младшего?
Пропуская мимо ушей мои невнятные ответы, он снова и снова задавал вопросы, меняя порядок, словесный антураж, делая отступления на другие темы, но неизменно возвращаясь к узловым точкам.
Разговор мне здорово надоел, я мотал головой, как лошадь, которую достают мухи, но вырваться от регента умения не имел: тот удерживал моё сознание мягко, но плотно, не оставляя никакой свободы манёвра.
— Насколько далеко было поместье от вашей фермы?
— Километров десять-двенадцать.
— Десять или двенадцать?
— Не помню.
— Десять с половиной? Больше?
— Возможно.
— Одиннадцать?
— Да… Нет. Нет, больше. Подростком я ходил не меньше шести-семи кэмэ в час, мы измеряли в школе. До поместья идти было почти два часа. У отца как-то сломался электрокар, и он посылал меня пешком, передать какие-то бумаги в конверте. Был сырой сезон, хуги откочевали. А другой опасности у нас нет. Хуги — такие твари летучие. Они…