— Ну, пойдём, — сдался я.
Каюта у меня, конечно, была. Смежная с капитанской.
Я, правда, не ночевал там за этот месяц ни разу, потому порядок внутри царил идеальный.
Девушка прошлась по округлой — такие стандарты на корабле — каюте. Открыла шкаф с одеждой.
— У тебя совсем нет личных вещей? — спросила она удивлённо.
— В сейфе.
— Трудно с тобой, — покачала она пушистой светлой головкой.
Цветок… Маленькая, тонкая. Почти девочка на вид.
Я не смотрел личное дело, хотя разведчики давно состряпали таковые на всех эйнитов. Я и так знал, что ей около сорока. Но выглядела она сейчас как ребёнок.
— А тут что? — Данини толкнула мембрану небольшой двери.
— Ну, такая кондейка на случай гостей или совещаний. Тогда в капитанской накрывают стол, а тут кровать и второй санузел. Обычное дело.
— Открой!
Помещение было тесное и запиралось личным паролем. Я здесь ночевал пару раз. На полу валялась моя рубашка, в чашке плёночкой высох чай.
— Вот! — воскликнула Данини. — Тут ты есть немного. Иди сюда!
Она вошла в кондейку и встала возле кровати.
— Ну, если ты просто хочешь что-то узнать… — Я в нерешительности затормозил у дверей.
— Да, — отрезала она. — Я хочу узнать! Да заходи уже! Запри дверь и отключи сеть. И сними свой мигающий браслет, он действует мне на нервы!
Данини командовала мной, как заправский сержант.
— Может, потом, а?
— Трусишь?
Ну что было делать? Я заблокировал дверь, отключил и снял с запястья спецбраслет, выключил.
— Сними куртку и рубашку! — продолжала командовать Данни.
— Это не куртка, а китель. Форма такая.
— Сними, я сказала.
— Зачем?
— Мне нужно посмотреть ближе. Я не томограф, одежда мешает.
Я со вздохом разделся по пояс. Уставился на неё.
Наигравшееся чешущимся запястьем тело проснулось. Решило, что пора, наконец, размяться.
Мурашки готовились к атаке. Я чувствовал, как они строятся в шеренгу на пояснице.
— Спиной повернись, — приказала эйнитка.
Зачем я только согласился? Но отступать было некуда, повернулся.
Она тихо стояла сзади, вроде бы ничего не делая, но мурашки чего-то там себе понимали и бродили по мне. Наверное, размножались или собирались в стадо.
— Ну и что там интересного у меня на спине? — спросил я, устав ждать.
— Не отвлекай меня! Стой прямо и молчи. Думать можешь о чём угодно, это мне не мешает.
Утешила, эпитэ а матэ.
Думать было трудно. Потому что Данини, видимо, чтобы я не скучал, провела пальчиком вдоль моего позвоночника, и мурашки всем стадом кинулись вниз!
— Может, хватит? — попросил я, ощущая внизу живота итоги этой внезапной атаки. Хорошо хоть с тыла ей ничего не видно.
— Помолчи. Я скажу, когда хватит. — В голосе Данни появилось раздражение.
Я молчал какое-то время, дышал, пытался думать.
Даже удалось переключиться на рассудочную деятельность, но не в плане поисков Дьюпа, а в плане ремонта привода, который так и повис незаконченным делом.
Пока она не сказала:
— Расстегни ремень, он мне мешает.
— Данни, это переходит уже все границы!
— Да расстегни ты уже! Мне же нельзя сейчас касаться железа! — прошипела она. — Чего ты боишься? Огромный, здоровенный!..
— Я же не за себя боюсь! — вырвалось у меня.
— Я тронута. Расстегивай, давай! Ты забыл, что мне всего 42 годика? Я — маленькая девочка. Вот сейчас потеряю над собой контроль, будешь знать!
А если я потеряю?
Ремень не сдавался — пальцы почти не гнулись. Вот доиграется! Сейчас обернусь и!..
— Ага! — раздался сзади радостный голос Данни. — Вот она, родная! И брюки расстегни, чтобы я видела весь позвоночник.
Она провела ладонью до копчика, и я оценил её предусмотрительность в плане дислокации. То, что происходило анфас, не поддавалось уже никакому контролю.
Я старался дышать медленнее, но грудь уже вздымалась сама собой совсем не в медитативном ритме. Если Данни ещё раз…
И вдруг в позвоночник вонзили иглу. Стало так же необыкновенно плохо, как до того было фантастически хорошо.
Боль я терпеть умею лучше. И следующие десять минут прошли в полной тишине.
Я только дышал, как учили, и расслаблял нужные группы мышц.
— Больно, да? — устало спросила Данни. — Я и не думала, что ты так завяжешь всё на волю. Это ж надо суметь.
— Что — на волю? — выдохнул я.
— Свою половую энергию, способность любить ты переводишь в волевое усилие. Словно репродуктивный момент для тебя уже вообще не существует.