— А секс между сестрами-братьями — это у вас как? — я подошёл и приобнял девушку, с наслаждением вдыхая запах её чистой молодой кожи.
Яблоком. И хлебом.
Но мылась-то она у меня. Неужели, это свой запах, а не духи-гели?
— Бывает… — Данини обняла меня, как малая, прижалась к груди — сердце стукнуло в сердце, чмокнула в щёку. — Я подумаю на досуге. Хотя… — Она поднырнула под мою руку, встала и оглядела оценивающе. — Нет, ну не поместишься ты! Разве что… очень-очень медленно? — Эйнитка рассмеялась, повернулась к деактивированной зеркальной панели связи, поправляя волосы.
В животе у меня стало тепло от её смеха. Я понял: она хочет не секса, а моих объятий. Страшно тут. Как себя не прокачивай, всё равно страшно. Космос, алайцы эти больные.
Ей нужно, чтобы я был. Просто был. Как защита.
Женщина прежде всего нуждается в защите. И то, что я не сумел защитить Влану, совсем не означает, что не могу и не должен защищать других.
Я завалился на ложемент, потянулся, как тянутся только кошки и дети — беспечно и не ожидая подвоха. Тело моё откуда-то уже знало, что Данни можно доверять.
Что она со мной сотворила?
— Иди отсюда, разбойница. Мне нужно работать, — вздохнул я.
— Сначала сон расскажи! — потребовала Данини.
— Сон? Какой? — Я уже почти забыл.
— Тебе что-то снилось перед пробуждением. Что?
Я задумался.
— Снилась ты с моими детьми. Но лицо было не твоё. Я не уловил, но…
— Нормально, — кивнула Данни, подошла, наклонилась надо мной и чмокнула ещё раз.
Губы у неё были тёплые, бархатистые, но сухие. Нет, она ничего не испытывала ко мне.
Я приобнял её, вдохнул запах яблока.
Данни поломала меня. Или починила. Я не разбирался в этих странных материях. Но мне вдруг стало легко рядом с девушкой, с которой может срастись что-то, а может, и нет.
Это было сильнее секса и даже любви. Тепло вот такого полушутливого касания. Желание обнимать и радоваться тому, что могу обнимать.
А главное — всё прошлое было завершено во мне. Я принял его, а оно меня.
— А у снов действительно есть смыл? — спросил, осторожно пробуя яблочные губы на вкус. Это было приятно, но уже не ломало. Просто лёгкое возбуждение.
Данини щёлкнула меня по носу и отстранилась.
— Внешние и соматические раздражители не могут объяснить всего в сновидениях, — сказала она задумчиво. — Мы анализируем несколько дюжин архетипических образов, но и там есть особенности. Символика сновидений…
Эйнитка замолчала. Её отрезвило недоуменное и разочарованное выражение моего лица.
— Ну, в общем, главное — это твои эмоции, — вывернулась она. — Если ты видел меня со своими детьми — вряд ли ты ненавидишь за сделанное. Значит, всё хорошо.
Я хмыкнул.
— Может, и хорошо… Только всё равно непонятно. Ну да и Хэд с ним, раз ты говоришь, что нормально…
— Нормально, не парься. Ты же понял — я ничего от тебя не хочу. Я просто хочу, чтобы у тебя было, если срастётся. Чтобы сердце твоё срослось.
— По-моему, зонтик ты мне запихала гораздо ниже.
— Угу, — отозвалась она, копаясь в сумке. — Но поражён был сердечный центр. А потом тяжи от него проросли вниз, к основанию огня. Быстро не объясню, забудь. Хочешь — люби, хочешь — прячься. Главное, что ты можешь любить. А больше мне ничего и не надо.
— Дань, но зачем?
Она хихикнула.
— Вот вырастешь — и сразу поймёшь.
Я пожал плечами: чего тут непонятного? Человек так устроен, что может любить. Или не может любить. Или не хочет.
Зевнул, открыл утренние графики, отчёты, почту. Тема любви больше не болела, ну и Хэд с ней. Мало ли других неприятных тем?
Я валялся в ложементе в одном полотенце, копался в сообщениях, письмах и новостях. Данини укладывала в сумку расческу и вчерашнее платье. Сейчас она была в привычной мне синей юбке.
Собралась, посмотрела на дверь. Я уголком глаза наблюдал за нею.
Как же я не понимал этого раньше? Того, что в женщинах меня всегда притягивала возможность их защищать?
Вернее, понимал. Телом, когда брал на руки малую. Но не умом.
Но это всё равно давало мне равновесие: ощущение, что миру необходима защита, а значит, нужен такой, как я. Малявкам в доме Айяны, Данини…
— Умница, что не струсил. — Эйнитка повернулась ко мне, приласкала глазами. — Я испугалась потом, что вся работа насмарку — мужчины такие трýсы.
— А чего бояться-то? — удивился я.