— Мой сын… — Эрцог Дома Сиби встретился глазами с Симелином, но на его молчаливое возмущение не отреагировал. — Это не тайна, Бакки. Всё это есть в архиве «Леденящего», мальчик может сам это прочитать.
— Ты… — начал Симелин, но Локьё легко его перебил. Видимо, сначала ментально, а уже потом сделав рукой запретительный жест.
— Не спорь со мной. Я знаю, что это должно быть сказано. Прислушайся? Пульс событий между нами сейчас чёток, словно рисунок тушью. Эти иероглифы… — Он отпил из бокала и поморщился. Видимо, я ошибся, и пил он не тоник, а лекарство. — Когда-то они обозначали не смерть, а её противоположность — рождение.
Лес сделал большие глаза. Хорошо хоть пальцем не покрутил у виска — воспитали немного.
— Так часто бывает в истории. Страшное со временем может стать смешным, а смешное — страшным, похвала — превратиться в ругательство. — Локьё пристально посмотрел на Леса: — Тебе говорили, что у меня нет детей?
Тот кивнул и исподтишка сунул в рот конфету.
— Это ложь. Сын у меня был.
Лес перестал жевать. Симелин поморщился и отвернулся. Видимо, вопрос был некуртуазным, и говорить про исчезнувшего сына Локьё приличия почему-то не позволяли.
— Мой единственный кровный сын, Эвгерет, силу ощутил поздно, — продолжал Локьё. — Я уже устал надеяться, когда он вдруг догнал и обогнал сверстников. — Он посмотрел на меня, на недоумевающего Леса. Вздохнул. — Когда были основаны Великие Дома, эрцоги не могли передавать власть законным детям. Таково было правило: не узурпировать власть в рамках одного рода, но и не выпускать из Дома. Власть передавалась племяннику или признанному сыну, мальчику, в жилах которого была кровь нужного Дома. Время шло, традиции рушились, и я мечтал плюнуть на весь этот бред. Передать власть сыну, просто сыну. Сейчас это уже не считается таким уж оскорблением древних традиций, но… Наверное, за это меня и наказали Беспамятные. Эвгерет делал большие успехи и после второго реомоложения решил поступить в университет классических наук на Пайе. Раньше его не увлекали философские идеи, и вдруг он, уже будучи совсем зрелым, ощутил в них вкус. Я, на беду, согласился. Там он и познакомился с творениями этого вашего Рогарда. Начитался и сгинул. Ушёл в никуда. Эвгерет стоял в университетской столовой в окружении многих других. А потом вдруг обернулся, словно увидел что-то, невидимое остальным, и исчез. Я узнавал, они говорили в этот момент об Уходящих…
Локьё умел рассказывать, и я буквально видел сейчас его глазами. Вот похожий на него парень стоит и смеётся, рассуждая о чем-то философском в толпе более юных студентов. А потом замирает. И делает шаг.
Наверное, вот так же шагнул в клетку Колин. Оглянулся на Имэ и… Просто исчез. Канул в небытие.
— Высшая абстракция? — считал с моего лица Лес. — Думаешь, он увидел то, что мы не можем понимать в образах? Время? Пространство? И реализованный образ затягивает потом в некую абстрактную реальность?
— Молчи хоть ты! — Локьё сжал бокал. — Лесард, я не выношу разговоров об Уходящих!
Лесард? Ничего себе, как тут Леса навеличивают.
Я улыбнулся почти против воли. К Лесу эрцог относился как-то необыкновенно тепло. Он не рассердился даже после признания, что пацан обманом заманил сюда доктора, не выгнал малявку.
Нет, я давно это замечал, но сегодня странная близость Локьё и Леса стала особенно явной. Между ними было два с половиной века возраста и опыта. Пропасть. Но чем-то они были неожиданно и странно похожи. Я только не понимал, чем.
Да и Симелин на присутствие Леса реагировал странно. Если бы он счёл пацана за слугу, сопровождающего Домато, то не замечал бы его. Но он замечал. А заткнуть или выгнать не попытался.
— Но куда ещё мог уйти Эвгерет? — настаивал Лес. — Ведь вокруг были люди? Они бы заметили что-то?
Локьё болезненно сморщился.
— И спецслужбы ничего не нашли? — спросил я из вежливости. Понятно было, что нет.
— Они искали, — горько сказал Локьё и снова остановил взгляд на моём левом запястье. И рука опять зачесалась. — Это иллюзия, что мы познали устройство Вселенной. Мы глупы и слепы, как и в начале эры людей. Один или двое из тысячи при всех показаниях к реомоложению и сейчас не выходят из искусственной комы. И мы не знаем — почему так. А те, кто выживает, время от времени бросаются в никуда. Или пытаются броситься. Лет пятьдесят назад я даже слышать не мог про этого выкидыша бешеной собаки — вашего Рогарда с его поэтизацией мифа об Уходящих! Жаль, что мне не довелось лично забить ему в глотку его проклятые вирши!