Монета на моём запястье зачесалась так, словно под неё перца насыпали.
— Мы должны получить мутанта Пайела живым, для суда, — промямлил вдруг Душка-2. — Это генетический урод. Гендепартамент разыскивает его девятый год. Я настаиваю, что мы не желаем делиться!
Эйгуй сделал вид, что не слышит: мели, мол, мельница. Он был уверен, что это именно я похитил его дочь. И желал сам рассчитаться со мной.
За дверью раздались приглушённые голоса и какая-то возня.
Эйгуй взмахнул руками жестом дирижёра. Я понял, что это он включил озвучку, чтобы слышать, как инспектор Джастин подходит к ловушке. Дверь стальная, он войдёт, а потом уже не выберется.
Как жжёт.
Я вцепился в пылающее запястье. Монета уже не чесалась, а прожигала кожу.
Дёрнул — не поддалась! Чем же её пришила эйнитка?
Подсунул под монету пальцы. Из глаз от боли побежала влага, ногти безуспешно царапали крепкие шёлковые нитки.
Хэд! Дьявол и его светлые ангелы!
Я запустил пальцы поглубже и дёрнул изо всех сил.
Треск рвущейся кожи оглушил меня, глаза заволокло болью, но монета не поддалась.
Огромная дверь дрогнула, словно кто-то тяжёлый ударился в неё.
— О, вот и пожаловал ваш «инспектор», — усмехнулся Эйгуй, поднимаясь навстречу. — Сейчас мы его арестуем, и всё встанет на свои места! Прошу!
Створки дверей с готовностью задрожали, но почему-то не разошлись.
Эйгуй нахмурился. Технические неполадки могли испортить ему всю торжественность момента.
Я ощутил слабину в нитках, зашипел от боли и… монета осталась у меня в кулаке.
Кровь хлынула в рукав.
Люстры мигнули разом, и зал на доли секунды погрузился во тьму.
Эйгуй вскочил, но свет уже разгорался. Только механизм дверей всё так же надрывно урчал. Видно, их и в самом деле заклинило.
Монета, только что обжигавшая мне пальцы, стала вдруг ледяной, и в проёме дёргающихся дверей сгустилась тьма.
А потом высокая плечистая тень шагнула из ниоткуда к свету, и я потерял сознание.
Я не упал.
Мир померк, и мучительная тошнота тянула к полу, но падать было нельзя.
Я должен был стоять за спинкой генеральского кресла, и я стоял. Вслепую, без ориентации в пространстве, в сплошном мареве боли.
Шлёп, шлёп…
Кровь била тяжёлыми каплями в хемопластик пола.
Но я должен увидеть! Мне нужно посмотреть, кто там, у дверей!
Я зарычал. Пот потёк по спине, смазывая тело и давая ему выскользнуть из цепких объятий небытия.
Мир стал светлее, и тошнота отступила. На меня пристально, не мигая, ничего не понимающим взглядом смотрел Дьюп.
Лендслер был одет в имперскую парадную форму, в которой прибыл когда-то на «Эскориал». Он совершенно не изменился, даже щетина не отросла. Только глаза были растерянными и мутными.
Я всё ещё зависал не в сознании, а рядом, но маятнику это не было помехой. Моя разросшаяся до невообразимых размеров воля качнула нас навстречу другу. Тени наших сознаний слились и затопили зал.
Дьюп моргнул, перевёл взгляд на Ингваса Имэ, и лицо его прояснилось.
Он медленно обвёл глазами нелепые алайские морды, жутковатые кальяны, добрался до рожи Херрига, вошёл в него через глаза, как живое входит на доли безмолвия в мёртвое. И спросил холодно, отстранённо.
Голос его отдался в телах людей, как в пустых комнатах.
— Что-здесь-происходит?
Давление лендслера на присутствующих было таким сильным, что ответить ему не сумел никто, кроме Мериса.
Генерал вполголоса доложил. Он прекрасно владел армейской скороговоркой, даже я не всё разобрал.
Тени наших воль — моей и Дьюпа — мерно выносило вперёд и откатывало в небытие. Так бился теперь маятник, захватывая нас обоих.
Шлёп!
Очередная капля просочилась сквозь набухший рукав и упала на пол.
Колин оглянулся:
— Зажми рану, Анджей!
Он подошёл к замершему Эйгую: так торфяная крыса припадает к земле, когда над ней вдруг поднимают земляной пласт.
— Ничему не учитесь, — сказал Колин удушающе тихо. — Я говорил с тобой про Гадрат. Но ты не понял, что за судьба ждёт тебя и твой мир.
Дверь снова дрогнула, но не открылась.
Зато открылся люк на арене в центре зала. Из него полезли вооружённые алайцы в зелёной с золотом форме.
Северяне заголосили. На такое они не договаривались.
Имэ зашипел от злости, и зал качнулся на меня в ответном накате.
Он был таким сильным, что кровь хлынула из раны ручьём. Сознание потекло вместе с ней, напитывая Бездну через дыру, оставленную вырванной с мясом монетой с мордой медведя.