Вдовствующая герцогиня Курляндии и Семигалии шмыгнула носом и вытерла покрасневшие глаза, в который раз проклиная свою горемычную судьбу. Да оно и понятно — из трех выживших дочерей царя Ивана Алексеевича, соправителя Петра, она была средней, самой нелюбимой матерью, царицей Прасковьей Федоровной из боярского рода Салтыковых. А потому вопреки обычаю ее первую выдали замуж, стоило исполниться семнадцать лет. Партия на взгляд властного дядюшки была подходящей — владетельный герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм, старше ее всего на год юноша. Но не понравился жених, сердцу ведь не прикажешь. И хоть выла она по-бабьи, в ноги дядюшке и маменьки бросалась, чтобы не выдавали ее замуж в «неметчину», но жестокие сердца их не разжалобила — силком под венец отправили, свадьба состоялась. Вот только в браке пробыла всего два месяца — муженек по младости лет и глупости вздумал состязаться с царем Петром в пьянстве, и от излишеств помер, не успев отъехать от предместий Петербурга. Так что в Митаву она привезла его тело в гробу, а местное дворянство, посмотрев на заплаканную девчонку, не девку уже, но и не бабу еще, и убедившись, что она не брюхата дитем покойного властителя, отправило ее вон, и вернулась Анна вся в слезах к матери в Петербург.
Спустя два года, вместо того чтобы найти вдовствующей герцогине нового мужа, царь Петр насильно отправил ее на жительство в Курляндию, указав местному дворянству на брачный договор — а там указывалось, что герцогиня должна жить в Митавском дворце, и ей обязаны платить денежные суммы на содержание. Вместе с Анной поехал гофмейстер Петр Михайлович Бестужев-Рюмин, которому царь дал инструкции от себя. А буде местное дворянство кондиции выполнять не захочет, то рижскому генерал-губернатору указывалось немедленно отправить в Митаву, до которой расстояния всего сорок верст, драгун, и уже вооруженной рукою принудить ослушников. Вот только дворянство выказало царю полное смирение перед его волей. Еще бы — Курляндия только номинальный вассал Речи Посполитой, а захвативший Ливонию русский монарх делал там что хотел, да и сами поляки его до дрожи боялись, особенно после непрерывной цепи побед над шведами.
Однако Анну ждало самое горькое разочарование в жизни — резиденция курляндских герцогов была разграблена подчистую, с нее вынесли буквально все, даже стекла вытащили вместе с рамами, не было кровати, на которую могла бы прилечь. В голову не укладывалось, что подобное сотворили дворяне, что ей кланялись — поступили хуже разбойников. И целый год она жила с небольшим штатом придворных в мещанском доме, а заселившись во дворец, покупать новую обстановку. Однако гофмейстер Бестужев-Рюмин оказался хватким и знающим, да и немудрено, будучи старше герцогини на двадцать девять лет. Он исполнил царские инструкции в точности, и для обнаглевшего курляндского дворянства наступили суровые времена.
Найдя герцогский домен разграбленным и опустошенным, он принялся восстанавливать мызы, используя драгун — те живо вернули крестьян в селения, отыскав их по рыцарским замкам и усадьбам. И наложил начеты на все — тем пришлось возвращать скотину и инвентарь, кое-что из имущества, на остальное выдали деньги по начету. Так что дворец за пару лет восстановили, и Анна обрела пристанище, однако постоянно нуждаясь в деньгах. И немудрено — гофстмейстер управлял ее дворцом и имениями, взыскивал подати, но деньги держал при себе, выполняя царские инструкции. Часть отправлял в Петербург, себя тоже не забывал — у Петра предавались воровству все приближенные. Так что, помыкавшись, вдовствующая герцогиня решила сделать гофмейстера своим любовником, или куртуазно выражаясь галантом и фаворитом. А что делать в такой ситуации — сейчас ей всего двадцать пять лет, женское естество ласки требует, одна беда — дите никак рожать нельзя, и грех тут, и проклятие. Да и боязно, и так маменька узнала, что она сраму предается со стариком, отправила своего брата Василия, и тот ругал ее в Митаве матерно, сцепился с Бестужевым, мордобитие с тем учинив по русскому обычаю. Отправился обратно в синяках, и матушке все рассказал, и от себя многое прибавил. И взъярилась вдовствующая царица, три года писала ей письма, облаивала и хулила всячески, запретила в гости приезжать на побывку, не желая ее вообще видеть.
Но сейчас маменька уже притихла, а это Анну немало утешало — младшая сестрица Прасковьюшка также на «передок» оказалась «слабовата», и вовсю блуду предавалась, уже перестарок, с репутацией «б…и». В Москве ее в тереме держат, предлагать иностранным принцам «попорченный товар» как-то невместно для «чести царской». А за своих бояр или генералов выдавать замуж царевен пока не принято, хотя в блуду проживать те могут, вон теток взять и бабок. Та же царевна Софья, сама с князем Василием Голицыным не венчанной и крученой жила, а тот ее много годами старше, пусть и не так, как ее Петрушенька, что не только в отцы, в деды годится. Но деваться было некуда — деньги нужны, и от бабского желание аж зубы сводит, невмоготу порой, ведь ее галант уже силу мужскую подрастерял с прожитыми годами, весьма преклонными — 54 года недавно исполнилось…