Минут через двадцать впереди показался лес — густая громада из хвойных и лиственных деревьев. Между ними мелькали протоптанные дорожки снега, но людей не было видно. Почувствовав жар, Раз расстегнул несколько пуговиц на пальто, но тело почему-то затряслось в ознобе.
Он помнил: судороги, агрессия, озноб — уже три признака. Скоро начнётся.
Раз всё шёл и шёл по лесу, держась подальше от протоптанных дорог. Лучше ему заблудиться, чем встретить человека. Он поглядывал на часы — семь тридцать остались далеко позади. Пока таблетки, которые Феб продавал для снятия боли, действовали, и Раз едва чувствовал её, но это было временным, да и не настоящим — всё настоящее, страшное поджидало впереди.
Вокруг висков начал собираться тяжёлый обруч. Раз буквально видел, слышал и чувствовал, что он состоит из нескольких частей, как они раздвигаются, цепляются друг за друга стальными хвостами и сдавливают сильнее и сильнее.
Дыхание стало тяжёлым, с надрывом. Расстегнув пальто, Раз опустил его до локтей, но ни на каплю легче не стало. Жар подступал снаружи, жар разливался внутри, и пот не просто выступил бусинами — он уже катился градом.
Беспокойно озираясь, Раз снова проверил карманы. Он точно забыл что-то важное. Сказать? Сделать? Взять? «Триста тридцать три тысячи триста тридцать три целых, триста тридцать три тысячных…»
Шаг становился всё медленнее. Кости ломило, словно он шёл часами, днями, неделями, не давая себе ни отдыха, ни сна. Ломота нарастала, она уже заставляла не просто замедлиться — остановиться, и Раз слышал, как ломаются и дробятся кости. Он ещё мог стоять, делать робкие шаги и с надеждой вглядываться в просвет между деревьями, но знал, знал, что это ненадолго.
Боль тянула к нему руки, как верный товарищ. Она могла встретить пулями, стрелами и мечами, но она уготовила иное. Боль слишком хорошо его знала.
Раз опустился на промёрзшую землю и так крепко сжал зубы, что челюсть свело. «Триста тридцать три тысячи триста тринадцать три целых, триста тридцать три тысячных…» Он повторял одно и то же число, раскачиваясь из стороны в сторону.
Он знаком с болью. Он знает о ней всё. Боль хочет, чтобы её чувствовали. Надо принять её, нырнуть с головой, раствориться. Он умеет так. Умеет.
И сможет вновь. Когда вспомнит, что забыл. Ведь важнее этого не было ничего на свете. Может, с ответной ухмылкой хлопнуть Найдера по плечу? Или сказать Рене, что она ему нужна? А может, прийти к Лаэрту и, как прежде, сесть с ним за книги, снова слушать, жадно ловить каждое слово и мечтать о будущем?
Нет, нет, нет. Всё это не то. Рука потянулась к карману, но пальцы сжали пустоту. Так не должно быть!
Раз расстегнул верхние пуговицы рубашки. Жарко, слишком жарко.
Он попытался сконцентрироваться на коре дуба. Такая шершавая, такая древняя. Сколько лет этому дубу? Они жили в среднем четыреста-пятьсот лет, а некоторые — даже больше тысячи. Раз погладил дерево по коре. Пальцы ласково провели по одной зазубрине, по второй, третьей. Это был настоящий гигант — около двух метров в диаметре, а высотой — все сорок или даже сорок пять.
Какие же они красивые, эти числа. «Триста тридцать три тысячи триста тринадцать три целых, триста тридцать три тысячных…». А боль хочет, чтобы он ушёл из их мира и отдался ей.
Нет, нет, нет. Нельзя, нельзя, нельзя.
А если бы он вспомнил, что забыл, стало бы легче.
Да, ведь да?
Раз поднялся и побрёл дальше, где снег становился глубже, где он лежал, такой прекрасный, чистый, нетронутый. Красиво, красиво, красиво. Но то, что он пытался вспомнить, было в миллион раз красивее. Точно-точно и честно-честно.
Он попробовал цепляться взглядом за деревья, сосредотачиваться на них, но мысли, не заканчивая даже круга, возвращались к тому, как ломило кости рук и ног, как чужие злые пальцы сдавливали голову, как жарко было, как тошнота подбиралась изнутри, заставляя держать руки у груди. И как огнём жгло сначала кончики пальцев, затем — ладони, а после — руки, всё тело, и будто даже сам мир уже горел.
Раз прикрыл глаза рукой. Свет сделался невыносимо ярким, он тоже стал огнём, который хотел подобраться к нему, ослепить, выжечь внутренности. Вместе с ним нарастала боль в голове. Это был не просто маленький тяжёлый шарик — нет, огромный шар, утыканный иглами, оставляющий внутри кровавый след, и он катался из стороны в сторону — левый висок, правый висок, затылок, темя, лоб.
Упав на снег, Раз уткнулся в него головой, чтобы хоть на миг, на одну проклятую секунду, унять жар, унять боль. Казалось, только этот жест может удержать его от рассыпания на части. Но снег был предателем — нет, о нет, он не помогал, наоборот, боль продолжала пульсировать, не давая поднять голову, свободно вздохнуть или сделать шаг в сторону.