«Свет», — на лице появилась горькая ухмылка.
Во всей Арлии только Светлый орден мог использовать магию — избранные, владеющие силой света. Считалось, что это единственный вид магии, которые не несёт хаос. Служителей ордена уважительно называли «свет» и ставили в один ряд с правителями. На них надеялись, обращались за помощью, а некоторые даже молились им, подобно богам.
Но Рена четыре года училась и служила ордену — времени хватило, чтобы понять, что это самые лицемерные и трусливые люди на свете. Не было у них никакого света. И она тоже не была светом — огнём, который мог лишь сжигать.
— Прошу, прошу, я хочу видеть, я всё скажу! Верни зрение!
— Сначала ты мне всё расскажешь, — твердо ответила Рена, продолжая держать ладони сжатыми.
Она могла ослепить по-настоящему, но сейчас это была иллюзия, игра света. И Рена не сомневалась, что поступает правильно — Раз и Найдер ведь важнее, — но почему-то эта «правильность» давила на плечи тяжким грузом.
Мика сползла на пол и закрыла лицо руками. Рена, нависнув над ней, холодно сказала:
— Говори, Мика. Что ты знаешь о дане Адване?
Если бы речь шла не о брате Раза… Если бы речь шла не о том, кто так жестоко обманул доверие и упрятал в больницу…
Совесть ехидно скалилась: всё упиралось в Раза. Не в то, что Лаэрт Адван продолжал эксперименты с магией, которые могли погубить весь Кион, даже не в обещанную награду. В Раза.
— Я… Я…
Рена присела перед девушкой.
— Думаешь, это всё, что я могу? Прекращай лить слёзы, если не хочешь узнать предел моих сил, и говори.
Выпрямившись, Рена рукой пригладила пучок. Раз однажды обратил внимание, что она перестала носить волосы распущенными и начала одеваться в тёмное. Он тогда сказал верно: да, такими мелочами она старается откреститься от прошлого, от ордена. Но знания использовать продолжала, а значит, это было весьма лживое «открещивание».
— Дан Адван… — Мика икнула. — Его отчислили… — снова икнула и утёрла слёзы рукавом свободной хлопковой блузы. — Гильдия не любит об этом говорить — как же, молодой гений! Но это было. Ну прошу, дай мне снова видеть, я всё расскажу!
Мика провела ногтями по лицу, оставляя на коже красные следы. Рена посмотрела на неё свысока — сидя на холодном каменном полу, вся в слезах и соплях, помощница выглядела такой жалкой. И это она сделала с ней. Девушка раскрыла ладони и переплела пальцы, затем шагнула в сторону.
Мика с визгом прижала руки к лицу, отняла, уставилась на них, жадным взглядом заскользила по стенам, полу, потолку. Она остановилась на Рене и медленно отползла назад.
— Ты — чудовище, — выдавила девушка.
Рена сдержала дрожь. Мать всегда учила быть сдержанной: не смеяться, не отвлекаться, не кричать, даже голоса не повышать — знать так не ведёт себя. И девочка внимательно слушала её, но никак не могла понять смысла всего этого. Понимание пришло только с годами, а вместе с ним — умение. Но что сдерживай, что не сдерживай — слова правда умели делать больно и были хуже, чем любые таблетки, чем жестокие процедуры, чем наглые ощупывания врачей.
Когда Найдер выпрямлялся и поднимал окровавленную трость, ему говорили эти слова. Когда Раз с равнодушным лицом опускал нож или револьвер, он тоже слышал вслед эти слова. А ей они были сказаны впервые.
И, наверное, правильно.
— Да, — Рена не стала спорить. — Но чем быстрее ты мне скажешь всё, что знаешь, тем выше шанс, что зрение больше не исчезнет.
Мика поднялась, держась за стену, и начала рассказывать — нет, даже скорее выплевывать слова с ненавистью и презрением.
— Дана Адвана выгнали за то, что его заподозрили в изучении магии. Я однажды подслушала один разговор. Он сказал, что его брат владел магией. Вот он, видимо, и изучал её! Дана Адвана отчислили в восемнадцать, на четвёртом курсе. Всего год оставался до выпуска! И вот почти на три года он исчез. Никто так и не знает, где он был, точно не в Кионе. А потом вернулся, но что может учёный, которого отчислили и выгнали из гильдии? Говорят, он шёл на всё, чтобы найти себе покровителей, которые могли профинансировать его исследования. Ему помогали и дана Гершвал — та, вдова нортийского генерала, слышала? И дан Китубан, из торговцев, и дан Егорис, который возглавлял канцелярию… Ну ты понимаешь, что это были за покровители.
Рена покачала головой — то ли удивлённо, то ли осуждающе, то ли растерянно.
Лаэрт Адван. Впервые она услышала его имя ещё там, в больнице, от Раза. В его голосе мешались ненависть, обида и растерянность — наверное, тогда он сам не знал, чего хотел больше: мести, правды или просто забвения. Затем на три года это имя осталось в прошлом — оно слышалось на улицах, но от Раза — никогда. До вчерашнего дня, когда его голос зазвучал с неприкрытой ненавистью, глаза заблестели, а руки сами стали сжиматься в кулаки.