Подхватив шубу, нортийка пошла вдоль решётки. Она всё всматривалась вглубь сада, но по-прежнему не было ни тени, ни голоса, и эта пустота заставляла кусать губы от бессилия и покрепче прижимать к себе руки. Вот и нет прошлого. Свобода от него превратилась в дыру внутри.
По ту сторону раздавалась ругань Джо. С лязгом и скрипом она открыла засов и сразу протянула покрасневшие руки к шубе. Девушки прошли по саду, проваливаясь в снег, и остановились перед тяжелой деревянной дверью, которую тоже пересекали белые полосы. Рена вздрогнула.
— А внутрь через дымоход полезем? — натолкнувшись на яростный взгляд, Джо смутилась.
Рена осмотрелась, подняла камень, лежавший у забора, и бросила его в окно. Стекло разлетелось с громким звоном. Девушка подошла к краю и рукавом пальто попыталась убрать осколки, затем сняла верхнюю одежду и перекинула через край.
— Ну первой не лезь хоть, я помогу, — послышалось сзади ворчание Джо.
Оша легко подпрыгнула и, за секунду забравшись в дом, протянула руку Рене.
Сумрачная комната встретила пугающей тишиной. Кабинет отца. Старый дубовый стол по-прежнему стоял у стены сбоку, за ним — кожаное кресло, которое будто ждало, что вот-вот зайдёт хозяин. Рена была уверена, что если откроет ящики в столе, то увидит там бумагу, чернила и, конечно, сигары — уж эту трату отец всегда позволял себе. Пахло затхлостью и плесенью, а пыли в кабинете было столько, что в носу чесалось. Сколько прошло времени: год, два, три?
— Подожди здесь, пожалуйста, — попросила Рена, толкая резную дверь.
— Пальто надень, холодно, — сказала Джо, но нортийка её уже не слышала.
Через огромные окна проникало достаточно света, чтобы разглядеть ряд портретов в коридоре, завешанных белой тканью. Как же мать гордилась этими окнами, всё говорила, что столь больших нет ни у кого! И как гоняла слуг, чтобы они держали их всегда чистыми! И какой портрет — её?
Рена сдёрнула ткань — тяжёлое полотно с шумом упало, подняв ворох пыли.
Чёрные, как смоль, волосы и яростный взгляд карих глаз — отец. В военном мундире с эполетами, с тяжёлой саблей на бедре. Он был одним из тех, кто первым выступил против короля и совершил революцию, а затем прошёл с битвами через все города, освобождая их от оков единовластия. Как тот воин-освободитель превратился в скупого на эмоции скрягу?
Упало ещё одно полотно. Стройная грациозная женщина с золотыми волосами и голубыми глазами. Она была нарисована в красивом бальном платье, хотя Рена больше помнила её в строгих тёмных нарядах. От старой служанки девочка слышала, что в юности мать обожала балы и танцевала так, что все на неё засматривались. Что же случилось с той легкой беззаботной девушкой, как она превратилась в строгую надменную женщину, которая больше всего ценила своё положение и возводила этикет в абсолют?
Следом висел портрет Киты — сестра была копией отца, хотя характером пошла в мать. Да, она оправдала бы надежды родителей. Кита же правила поведения выучила раньше, чем алфавит! И уж точно не отпугивала всех юношей, которых ей пророчили в мужья. Такая спокойная, гордая — настоящая нортийка!
Полотно зацепилось за следующий портрет. Рена с отчаянным стоном дёрнула ткань посильнее, и картина со стуком упала на пол. Она увидела саму себя — девочку лет десяти, тощую и нескладную, со странной улыбкой — то ли мечтательной, то ли усталой. На ней даже одето было не бальное платье, как у матери или сестры, а костюмчик, в котором она каталась на лошади. А что бы про неё подумали: что случилось с той, которая так мечтала о свободе и путешествиях, а затем сама сдала себя в плен?
Рена дотронулась до серебряной рамы портрета. Она всегда была лишней, но почему-то сейчас так отчаянно и до боли захотелось снова оказаться там, в детстве. Сейчас бы она была рада и хмурым взглядам матери, и ворчанию отца, и спорам с Китой, и как же многое отдала бы за такой миг!
— Рена? — послышался испуганный голос Джо. — Что это было?
Девушка кинулась по коридору, по мраморной лестнице наверх, запнулась, упала на ступеньки, вскочила и побежала дальше. Не хотелось ни видеть никого, ни говорить — только вглядываться в знакомые предметы, касаться их, вспоминать и вдыхать пыль — пыль её дома.
Рена распахнула белёные двери, ведущие в огромный зал. Это был каприз матери — отец не любил шумные приёмы, но пошёл на уступки жене.
Однажды Рена подглядела, как мать в одиночестве, без музыки, кружилась по залу, точно снова видела себя юной, на балу, а отец, стоя в стороне, с лукавой улыбкой смотрел за ней, а потом протянул руки — и они вместе начали вальс.