Наверное, когда-то родители по-настоящему любили. Герой-революционер и прекрасная девушка. У них была своя сказка, но почему-то та превратилась в ужасную историю, в которой спустя года не нашлось любви ни друг к другу, ни к детям.
Рена сделала несколько шагов по залу. Снег за окном падал крупными хлопьями. В щели задувал ветер, но она не думала о холоде, вновь видя сидя той девочкой, которая с нетерпением ждала Дня зимы — единственного в году, когда этот зал наполнялся шумом.
Она ведь правда ждала и каждый раз с радостью надевала платье и делала прическу, и танцевала, и играла, и шутила. Может, когда-то она смогла бы оправдать надежды матери? Может, и в ней было что-то достойное и благородное, требовалось лишь подождать, ещё хоть год или два?
Рена подошла к окну и коснулась стекла, покрытого морозными узорами. Может и было. Да не дала бы счастья та жизнь, которую предлагали родители. Для Киты она подходила, для неё — нет. Наверное, когда в детстве Рене казалось, что она не девочка, а вольный и быстрый жеребенок, это было правдивей. Жаль только, что от свободы она отказалась — всё вешала на себя воспоминания из прошлого, которые тянули вниз тяжким грузом.
Повернувшись, девушка прижалась спиной к окну и оглядела сумрачный зал. Стена напротив была сплошь из стекла. Когда зажигали свечи и гирлянды, огоньки отражались в зеркале миллионы раз, и помещение казалось бесконечным.
Оркестр всегда стоял сбоку, чуть дальше — столики с едой и напитками. По другую сторону — скамьи и стулья для отдыхающих. Сегодня всё могло быть таким же, как тогда, в детстве. Зал бы наполнился голосами и смехом, и снова бы пришли статные мужчины во фраках или военной форме, храбрые юноши в мундирах кадетского корпуса. Красивые девушки в пышных платьях застучали бы каблучками, изысканные женщины начали беседы, собравшись в кружок.
Рена прошла вглубь зала, обхватив себя руками. В боку закололо, но это было совсем, совсем не важно. Она слышала красивые вальсы, а воздух, казалось, наполнился тенями тех людей, которые когда-то ходили по залу, танцевали, смеялись.
Рена, покачиваясь, сделал шаг влево, вправо и тихонько промурлыкала мелодию, звучащую в голове.
Раз в год, на День зимы, её отпускали из Светлого ордена домой. После последнего бала мать сказала: «До встречи в декабре» — и эти слова звучали до боли и безумия тепло, по-родному, как никогда прежде. Но потом, после побега из больницы, появилась ещё более чужая женщина, которая уже не хотела встречи с дочерью-позором, с дочерью-убийцей — ни в декабре, ни когда-либо ещё.
Вспоминая старые ритмы, старые разговоры, старые обещания и надежды, Рена закружилась по залу. Это могла бы быть красивая жизнь, да не стала.
И тосковала она даже не из-за родителей, не из-за упущенных возможностей, а из-за того, что другую жизнь так и не нашла. Не была своей тогда, в детстве, не стала своей и потом, уже взрослой.
Рена прижала руку к шерстяной жилетке и почувствовала кровь. «Иди к Джо», — подумала девушка, но ноги всё кружились и кружились, будто это уже не она танцевала — та девчонка из прошлого.
Тени сгущались и превращались в настоящие плотные фигуры. Вальс звучал всё громче….
Остановившись, Рена самой себе шепнула:
— До встречи в декабре.
Падая, она успела подумать, что эта встреча состоялась, и теперь они попрощались, а потом стало так тепло, как если бы за окном была не зима, а ласковое лето.
Рена с трудом открыла глаза и потёрла их. Сначала перед ними будто клубился дым, но постепенно тени обрели чёткие линии.
Раз сидел на стуле рядом с кроватью, уронив голову на грудь. Одну руку он зажал подмышкой, другая безвольно повисла вдоль тела. Парень так хмурился, что на лбу проступили морщины.
— Ты как? — Джо, подскочив с кресла, пересела на край кровати.
Рена приподнялась. Бок отозвался тянущей болью.
— Извини, что не послушала тебя. Я дура, ты права, можешь называть меня так следующие три года, — она слабо улыбнулась.
Джо зло сверкнула глазами:
— Всего три? Этого времени мало, чтобы такие, как ты, поумнели! Что, думаешь, ты бессмертная? — уже мягче девушка спросила: — Позвать Феба?
Рена посмотрела в окно — началась метель и укрыла двор мягким полотном. Наверное, час или два ночи. Комнату освещала простая масляная лампа, но свет от неё шёл такой слабый, что дальний конец терялся в сумерках. И вид за окном, и полумрак внутри навевали сон.