— Пожалуйста, дана, — равнодушно ответил тот, даже не повернув на неё голову.
Рена села за стол, накрытый белой скатертью, и отодвинула бордовые шторы, чтобы лучше видеть снежный лес. На другой стороне вагона стояло фортепиано, но место за ним пустовало. По бокам в стену были вделаны тонкие линии зеркал с витражом в виде цветочной лианы.
Откинувшись назад, Рена поймала свой взгляд. Она уже и забыла, как выглядела не в чёрном и не с пучком на голове! Та девушка в тёмно-зелёном платье с золотой вышивкой на груди, с волосами, свободно ниспадающими на плечи, было не ею — кем-то из той жизни, которую обещали при рождении, но так и не дали. Что это была бы за жизнь?
Да, она точно уедет после дела, чтобы попробовать и её, и множество других — что сама выберет.
Заказав кофе, Рена обернулась через плечо — Лаэрт, не обращая внимания ни на что вокруг, с увлечением читал, — затем уставилась в окно. Принесли кофе в белой фарфоровой чашке. С удовольствием вдохнув горьковатый аромат, девушка сделала первый глоток и принялась разглядывать незнакомца.
Мужчине было немногим за сорок, и весь его вид говорил, что он не привык уступать. В тёмных кудрях блестели первые серебряные нити. Чёрные рубашка, жилет, пиджак не делали образ мрачным, скорее серьёзным и благородным, и это же чувствовалось в его чертах.
Заметив разглядывания, незнакомец повернул голову, на лице появилась ухмылка. Рена уставилась на рисунок на левой щеке, вернее на клеймо: несколько линий, которые переплетались подобно змеям. Она уже видела его прежде.
— Дана, вы хотите что-то спросить? — насмешливо поинтересовался мужчина.
Он говорил быстрее, чем кионцы или нортийцы, и как будто проглатывал окончания. Она его понимала, но такое произношение было характерно не для Арлии, а для Кирийских островов.
— Я вас знаю.
— Надо же, — усмешка стала шире.
На лице не появилось ни капли удивления, но одну руку мужчина быстро опустил под стол. Подобный жест Рена видела у жителей Цая: так делали, когда не доверяли чужаку, но ещё не решили, нужно ли ударить первым. Он прятал оружие? Рена выпустила чашку и расслабила руки, тоже готовая действовать.
— Вы были в Норте на двадцатилетие ленгернийской революции?
— Да, меня приглашали, — сухо откликнулся мужчина.
— Извините, я не помню вашего имени, но вы приходили на День зимы в дом моего отца, дана Рейтмира.
Попутчик задумчиво потёр клеймо.
— Дом с большими окнами, верно? Я помню вашу семью. У вас, кажется, ещё сестра есть?
— Да, — Рена расплылась в улыбке. — Во дворе сделали снежную горку, и я всё каталась с неё, пока не влетела головой в снег, и не могла выбраться, и уже думала, что задохнусь там, но вы спасли меня.
На лице мужчины появилась смущённая улыбка, сделавшая его черты мягче. Он положил вторую руку на стол.
— Как вас зовут? — спросил попутчик.
Рене захотелось, чтобы он называл её на «ты» — она словно видела перед собой отца и вспоминало детство, когда он ещё не был так скуп и не обменял время с семьёй на бесконечные подсчёты и ворчание.
Из встречи десятилетней давности Рена помнила немногое. Она точно знала, что мужчина с клеймом приехал с Кирийских островов, что он стал героем революции, а затем возглавил Народное Собрание. Между бывшим Ленгерном и Кирией не было мира, но их правители начали выстраивать новые отношения, и политики наносили друг другу ежегодные визиты, обычно на годовщину революции одного из государств.
И всё в этой истории так напоминало об отце! Тот тоже стал героем революции, его выбрали в Конвент, и он так часто ездил по городам: то начиная освободительную войну против последних наследников короля, то с дипломатическими миссиями.
Здесь, в этом вагоне, будто встретились две невозможные истории: благородная девушка и её сильный добрый отец, который всегда рядом. Но от благородства той девушки давно уже ничего не осталось, а может и не было никогда, да и сидел перед ней не отец — чужой мужчина, хоть и похожий на того.
— Рейн Л-Арджан. А вас?
— Рена Рейтмир.
— Десять лет, значит? Да, многое изменилось с тех пор.
— Что? — с готовностью спросила Рена, как спросила бы отца или мать после долгой разлуки.
На лице попутчика опять появилась усмешка:
— А что вы хотите знать, Рена? Про Кирию? Про меня? Я приятно удивлён, встретив вас здесь, взрослой, но будем честны, это не делает нас обязанными разговаривать всю дорогу.
Нортийка крепко сжала ручку чашки. Голос прозвучал холодно:
— Да, вы правы, дан Л-Арджан, но позавчера я узнала, что мой отец, мать, сестра умерли, и мне захотелось поговорить с тем, кто знал их, пусть и всего лишь по одной короткой встрече. Однако не думайте, что этим я пытаюсь разжалобить. Я просто хочу быть честной с вами.