Я работал без перерывов, без отпусков до 90-го года. Снимал кино, хотя режиссура всегда была для меня баловством. Может, поэтому моя вторая картина «Свобода или смерть» и осталась незаконченной. Я снял в Париже практически две трети фильма, а потом кончились деньги. Я, идиот, решил сэкономить на себе и был не только режиссером и сценаристом, но и сам сыграл главную роль, думал: себе-то могу не платить. Оказалось, гонорарные деньги — капля в море. А, в результате, картину нельзя закончить. Сам я играть не могу, кого-то уже нет в живых, кто-то уехал за границу, кто-то просто состарился.
Кино — скоропортящийся продукт. Это не спектакль, который можно отложить, перенести. Наши продюсеры этого не понимают. «Ну, что ты горячишься?» — спрашивают. «Время, время уходит», — отвечаю.
Потом раз — инсульт. А через полтора года звонит продюсер: «Деньги нужны?» — «Да нет, — говорю, — никому они теперь не нужны».
Герой в «Свободе» — Толик Парамонов — это даже не диссидент. Это такая пенка, которая бегала им за водкой. Он — мыльный пузырь, но тщеславие — без берегов. Я таких тоже знал и знаю, но называть не буду, люди известные, которые на всем этом хотели сделать себе имя. Толик — писатель, которого не издают. По причине, конечно, что «нельзя, потому что он такой опасный»… Дерьмо потому что. А дерьмо не издают нигде — ни там ни здесь. Правда, здесь сейчас издают.
Когда Толик приезжает на Запад, куда он как бы стремился, он не может поверить и примириться с тем, что он никто. Ему свобода как раз не нужна. Он — подпасок, холуй. Он всегда должен быть при ком-то, при чьем-то колене. Тогда у него есть шанс выиграть. А в таком пространстве, в котором, действительно, свобода неуправляемая, управляемая, но не на его уровне — он никто. Поэтому понятно было, что эти ребята — мыльные пузыри.
На телевидении за программу «Чтобы помнили» никто не заплатил ни копейки. Я снял шесть серий, которые не могу смонтировать, потому что за монтажную надо платить телевидению, чтобы потом эти шесть серий ему же и подарить.
Это пройдет. Неминуемо. Уже пришли новые артисты. Ни в одном поколении не было такой мощи. Сережа Безруков, Женя Миронов, Володя Машков, Владик Галкин — столько талантливых людей, и судьба такая стремительная. В нашем поколении не было таких. Судеб таких не было, а не талантов.
О вере
Я стараюсь быть верующим, пытаться совершенствоваться. Я крещеный человек. Крещеный сознательно, в зрелом возрасте. Но я еще многого не имею в душе, чтобы совершить, если можно так сказать, прорыв к Богу, когда вера становится необходимостью, когда ты начинаешь соответственно жить и вести себя. Я человек суетный и грешный. Я еще не тот верующий, который сообщается с Богом каждую секунду.
А если человек суесловит, прыгает, балбесничает, дурака валяет, а потом вдруг делает серьезную морду перед телекамерой и говорит: «Я верующий», — то это какая-то декоративная вера.
Мы пытаемся приспособить церковь под себя как институт, который нас облагораживает. Как бы говорим: «Облагораживайте меня». А церковь не должна облагораживать. Облагораживайся сам.
Святые тяготились содеянным больше нас. Тяготились, как кажется нам, пустяками. Грешники не тяготятся ничем. А талант — он и есть приближение к Богу.
1991 г.
Я был бы вруном и кокеткой, если бы сказал: мои собственные заповеди — библейские. Пытаюсь, как могу, быть лучше, но не всегда это выходит. И даже чаще не выходит. Я вообще самоед ужасный. Моей агрессии хватает на пять минут, а потом начинаются терзания, что все можно было бы сделать не так резко. С годами я стал терпимее, потому что понял: жизнь умнее и многообразнее, чем я себе представлял.
В молодости верил, что ТАМ что-то есть. Крестился взрослым человеком в тридцать три года, задолго до болезни. Тогда я уже видел близко смерть Высоцкого. Стоял за кулисами и долго смотрел на него, хотя понимал, что это не он. А где же он-то? Где-то рядом здесь, будто прячется и смотрит. Всякого рода размышления без чьей-либо помощи привели меня к мысли креститься.
Однажды я пришел в церковь Болгарского подворья на Таганке. Попик был молодой и, совершая обряд, попутно меня интервьюировал: где вы сейчас снимаетесь? И так далее. Ну, окрестился и окрестился, вроде ничего в жизни не изменилось, но внутренне что-то все-таки происходит. Мне стало казаться, что слушают меня внимательнее, хотя говорю тише, внутреннее состояние какое-то возвышенное, что ли. Потом потекли будни… А когда обрушилась болезнь, тогда уж особенно приходишь к вере, потому что общаться не с кем и незачем. Общаться надо только с НИМ.