Я так и не узнал, есть ли в этом месте поверхность вообще. Первые часы я просто шел вперед, надеясь, что скоро тоннель-пещера меня куда-нибудь выведет. Даже не шел — карабкался, иногда опускаясь на четвереньки. Света не было совсем, и намека на него. В любой момент можно было уткнуться во что-то.
Больше всего я боялся выбить себе глаз. Смешно, правда? В мире, где не видно не зги, беречь глаза. Но я боялся удариться о что-то впереди, поэтому вытягивал руки вперед, шаря в темноте. Иногда опускался на четвереньки. Ничего не помогало. Темнота была полная, и любые попытки что-то разглядеть оказывались бесплодными.
Волей-неволей через пару часов мне пришлось остановиться и начать думать. Я все время ощупывал стены своего тоннеля, словно сканируя его руками. Это был тоннель, с достаточно гладкими стенами, расширяющийся на уровне моей макушки до максимума и, я мог лишь предполагать, смыкающийся надо мной метрах в четырех, возможно, чуть меньше.
Допрыгнуть до центра потолка я не мог. В темноте все, что бы я ни гадал о своем окружении, было чистым предположением. Сверху не дуло, вообще ниоткуда не сквозило, хотя воздух был пригоден для дыхания, и какая-то вентиляция в этой пещере была, но совсем незаметная. Волей-неволей приходилось предполагать, что это тоннель, полностью замкнутый по окружности на условном срезе.
Больше всего все это походило на работу какого-то гигантского червя, вырабатывающего породу и пробивающего себе путь куда-то к своей цели. Сначала это предположение пугало.
Достаточно скоро я уже мечтал встретиться с хозяином этих пещер, пусть с самим червем.
В любой новый мир я приходил голым. И вот эта картина — голый человек, в темноте, в пещере, выхода из которой он не знает, выхода из которой почти наверняка нет, без оружия, без еды, без воды.
Скоро жажда перешла на первое место моих проблем, отодвинув темноту на второе. И тут мне повезло, наверное, единственный раз в этом мире. Температура в тоннеле колебалась, с каким-то весьма коротким циклом буквально в часы. Колебалась недостаточно сильно, чтобы я загнулся от жары или от холода, но достаточно, чтобы в очередной раз, когда воздух начал нагреваться, мелкие капли начала оседать на остывшем камне и скатываться вниз. До ручья на дне пещеры не дошло, но утолить жажду я смог.
Для этого пришлось всего лишь ползти с высунутым языком по дну, собирая всю воду, что была внизу. И я полз, пытаясь отодвинуть жажду, полз до тех пор, пока губы и язык не начали скоблить высохший камень.
Так повторялось каждые несколько часов. Счет времени, и даже его ритм я давно потерял. Невозможно было следить за временем в полной темноте.
Голод пришел позже. До этого я успел понять, что тоннель не имеет ответвлений, или они маловероятны — в полной темноте я мог что-то и пропустить. Я перестал спешить вперед, шел медленно и размеренно, в определенном ритме падая на пол и собирая несколько глотков воды каждый цикл.
Голова работала плохо, но, в отсутствие других развлечений, мозг постоянно генерировал новые идеи для побега. Я исследовал стены, пол, пытался допрыгнуть до потолка. Часто-часто моргал, пробуя увидеть хотя бы искру, отдельный квант света. Останавливался и прислушивался, стараясь уловить малейшие звуки.
Не было ничего, практически полная сенсорная депривация. Спасали лишь тактильные ощущения. Голые ступни шлепали по камню практически беззвучно. Никакого эха. Иногда я стучал кулаком по стене, и та откликалась глухо, доказывая мне, что я еще не оглох.
Мир без звуков и света.
Сначала голод еще больше мешал думать, путал мысли. Затем, наоборот, голова прояснилась. Держась определенного ритма, идя вперед, все время в одну сторону, периодически утоляя жажду, рано или поздно я мог куда-то прийти.
Или, мне надо было пройти полчаса в другом направлении от точки, где я проявился в этом мире, и там меня бы ждал выход? Эту мысль я отгонял дальше всех остальных.
Наверное, я продержался бы с неделю, прежде чем ослабеть настолько, что не смог бы больше двигаться. Сидеть на месте или метаться из стороны в сторону точно не стоило.
Через несколько дней я упал в первый раз. В тот, в первый раз я поднялся сразу, и пошел дальше, заставил себя. После следующего сна в полубреду я долго не мог встать, оказался не в состоянии прояснить сознание, чтобы дать команду собственному телу. Лишь через вечность я поднялся и пошел вперед.
Тем же днем, или чем там считать время в этом тоннеле, но до следующего сна, я упал, и подняться уже не смог. Просто организм и мой мозг вместе решили, что проще будет, если дальше я поползу.