Теперь все оборачивалось иной стороной. Дина оказалась в ситуации куда худшей и вообще неясно, с каким человеком ее угораздило связаться. Понятной стала Янина душевная разбросанность, в которой она, возможно, себе не признавалась. И теперь уже из чувства вины перед подругой Динка не решилась бы заговорить с ней о наболевшем.
И Яна, и Ксюша, как нормальные христианки, разумеется, помышляли о семьях, коль уж не видели себя в монашестве. О последнем, правда, раздумывала Ксения – когда дети вырастут, она им уже будет не так нужна… все на сто ходов расписано. Тут не знаешь, что завтра будет и будет ли вообще, а у человека такие глобальные прожекты! Знает, как жизнь прожить и где поле перейти.
Динка не знала. И любовь отбила у нее вкус к проектированию. Не столько потому, что Господь показал, как мало в этом мире зависит от нас, сколько потому, что все утратило смысл без этой любви. И что бы ни происходило дальше, казалось Динке несущественным. Она уже получила свою порцию счастья. Дальше только проволакивать себя сквозь череду пустых лет и так до смерти. Какой смысл в учебе, в оценках, в поисках работы, если не случилось в ее жизни того единственного, ради которого хотелось жить? Только общение с подругами и творчество приносили успокоение и даже радость. А потом появилась вера. Душа стала потихоньку оживать. Как раз тогда, когда прошлая жизнь зашла в тупик, изжила себя и добила Дину бессмысленностью, она сделала отчаянный рывок к свободе. Больше не на что было надеяться. Возможно, поэтому она шла к причастию так долго – это же последняя надежда…
Батюшка выслушал ее, кивая и сохраняя ровное выражение лица. Они сидели на лавочке у окна, и Дина спокойно рассказывала. Уже без слез, бесцветным голосом. Не утаила даже про приснопамятную апрельскую ночь, за которой последовали и майские, хотя это была не исповедь.
- А сами вы как думаете поступить? – спросил отец Георгий.
- Звучит в душе старый кодекс: сомневаешься – не делай. А я сомневаюсь.
Он молчал, хотя Дина ожидала, что он скажет: ну и не делай.
- С другой стороны, мне кажется, он бросит эти потуги духовной жизни, если мы расстанемся. Я почти уверена в этом… - Господи, что она несет! Она сама не удержалась, Родион и не настаивал! Кто кого и куда приведет!
- И все-таки каждый отвечает за себя. О своем спасении думайте, о своей душе пекитесь. Не навредит ли вам такой союз? Вы ведь сами едва приблизились. Вы помогли ему сделать решающий шаг, но удержаться человек может только сам, - батюшка погладил бороду, - создание семьи – ответственный шаг…
Все это она знает. Но становилось легче.
- Батюшка, - Динку осенило, - я не прошу решать за меня. Но скажите, если бы мы с ним пришли к вам за благословением на венчание, вы бы благословили?
Какое-то время священник молчал, отстраненно глядя в окно. В луче утреннего июльского солнца кружились пылинки. Сам луч казался плотным из-за застывшего в воздухе дыма из кадила.
- Нет, - Динка услышала ответ. Простой и ясный, а мир словно раскололся на части, - одно вам скажу: если человек привык жить вот так… перестроиться очень тяжело. Хранить верность даже любимой женщине гораздо сложнее, если не жил изначально чисто. Да и после такого греха остается горечь на всю жизнь.
Дина кивнула. Она боится предать Родиона, а он не побоялся. Для него измена – жизнь, и в эту жизнь он втянул Дину, сломав тем самым ее жизнь – духовную, только зарождающуюся. Какие могут быть раздумья? Только бы выжить на руинах…
Даже если она переступит через себя, к чему порой позорно склонялась, не в силах оторвать себя от… привычки? памяти? любви? Она уже не ведала, как наречь этот клубок эмоций, метаний и чувств. Даже если Родион станет идеальным мужем и отцом и никогда не даст повода усомниться в себе, это как разогретый кофе – вновь не станет вкусным. Как стакан мочи вместо сока и сколько ни убеждай себя, что это сок, содержимое не изменится.