Динка не рассказывала – скорее, размышляла вслух. Родион рассчитывал на более связную речь, но от вина и боли в желудке Динкины мысли путались.
- Недавно был суд по дележке Златки. Папа ходил с Лерой для моральной поддержки. Говорит, все просто балдели, включая судью: Самойлов А.П. ни одной мысли не мог нормально выразить. Папа даже не выдержал и вышел из зала, вспотев от раздражения. Зато судья быстро поняла, что говорить не о чем – человека видно. Интересно, как Лерка шесть лет с ним прожила и не заметила?! Или они не общались – сразу в койку падали? Когда имущество делили, смсками перебрасывались, он выдал: а что такое торшер, представляешь?
Родион только хмыкнул.
- А еще кредит этот за магазин на Леркино имя. Мама на ушах – к нам придут судебные приставы и все конфискуют! А я говорю: мам, откуда они узнают, где Лерку искать, она же теперь бомж! Представляешь, Сашок ее выписал, хотя официально так нельзя – без ее ведома! Девушка в паспортном столе до потери пульса доказывала это Лерке, потом пошла проверить – и правда выписал! Вот артист! – Динка расхохоталась. Когда смех ее набрал такие обороты, что слезы покатились по щекам, Родион тряхнул ее за плечо.
- Потом на развод подал, кредит выплачивать не собирается. Лерка с папой почти всю мебель из старой квартиры вывезли, чуть не перебрехались, пока возили. Теперь Златку делят! Ой, умора, - отсмеявшись, Дина обмякла на сиденье и еще раз тяжело вздохнула.
- Алименты хоть платит? – спросил Родька.
- А понимаешь, какая штука, - устроившись поудобнее, заговорила Динка, - Лерка-то – хозяйка магазина, а Саша числится там шофером, что с него взять? Официально ничего он ей и давать не должен – так, штуки две. Неофициально десятку приносит и спасибо.
- Надо же, какой ушлый малый, - усмехнулся Родион, - а ты говоришь, торшер!
- Да, не в торшерах счастье! – Динка вновь истерично расхохоталась. – На первый взгляд, дурак дураком, но не все так просто! Квартира, которую он купил вместо их старой, записана на Златку, но пока ей не исполнится восемнадцать, ни она, ни Лерка могут туда носы не показывать. Может, он сам там обретается, фиг знает… у тебя больше выпить нет?
- Есть коньяк, - он протянул руку, шаркнув по Дининому колену, и открыл бардачок, - пойдет?
Динка сделала пару глотков из горлышка.
- Знаешь, сама ситуация меня не парит, даже когда Златка орет – не раздражает. Но когда Лерка на нее орет, меня в три узла закручивает. И я ведь понимаю, у нее нервы никакие после всего пережитого, а тут еще и дома не рады. Кроме нас у нее никого нет. А мама на нее как будто злится и свой кипучий нрав сдержать не может. Папы дома почти не бывает.
Родион молча ждал продолжения, боясь спугнуть волну откровенности, на которую уже устал рассчитывать.
- Парит меня другое. Понимаешь, мне ведь ее совсем не жалко! Да, сама виновата, думать надо было! Она же только твердит: нельзя упрекать человека за искренность чувств! Но мы не скоты, пардон, чувства надо разуму подчинять, особенно когда от этого в прямом смысле слова зависит жизнь твоих пусть даже будущих детей! Раз уж на то пошло, чувства у нас всегда искренние – и ненавидим от всего сердца, но поощрения такая искренность не заслуживает. Лерка не требует к себе жалости, стойко все переносит, молодец. Мне больно потому, что нам и не жалко, потому что и наша любовь никакая, раз уж мы не можем отогреть ее и принять, не только уступив комнату. Паршиво потому, что меня притеснили и мне приходится слушать эти вопли каждый день, понимаешь? У меня была такая замечательная комфортная жизнь, а меня ее лишили, гады! И мне, видишь ли, хреново! Я ведь даже не представляю, как больно ей сейчас…
Дина расплакалась, не успев открыть бутылку в третий раз. Родион приобнял девушку насколько позволяло расположение в машине, незаметно убрал бутылку в бардачок, бормоча какие-то банальности, вроде: не переживай, все образуется.
- Даже не представляю как, - полусмеялась, полуплакала Динка.
- Ты не пробовала поговорить с мамой? Ну, чтобы она помягче отнеслась к Лере…