Карташов произвел более приятное впечатление. Он еще и художник, поэтому сборник оформлял сам. На фотографии длинноволосый мужчина с усами и отрешенным, устремленным в небо взором. Этот не тянул на свои пятьдесят.
Однажды папа сказал, что Серебров хочет пообщаться с Диной лично. Когда выяснилось, что того же хотят и Кудрявцев с Карташовым, а возможно и дядя Саша (а следовательно, без папы тоже не обойдется, что с одной стороны успокаивает, с другой - сковывает). Но этой встрече не суждено было состояться: Серебров то сына женил, то сам разводился, а потом тихо заглох. Дядя Саша предлагал напомнить о себе, поторопить, но Динка не хотела. Она и печататься-то не хотела – это он с чего-то решил, что реализация окрылит ребенка. Писать, учась на журфаке, естественно, а вот быть поэтом – не очень. Динка никогда не говорила сокурсникам о стихах, но они видели, как она пишет на лекциях. На английском она иногда делала стихотворные переводы, но никогда не печаталась в студенческой газете, не читала своих стихов на сабантуях и даже на семинарах, когда речь заходила о стихоплетстве. Но, тем не менее, все знали.
Прозу Серебров тоже читал. Со временем Динка начала писать сюжетные вещи и созданные ею персонажи становились лучшими друзьями. В масштабном творчестве она делала первые шаги, а значит, все интересное впереди.
- Проза у нее, конечно, сильнее, - сказал он отцу.
Дина при этом разговоре не присутствовала – она так и не увидела ни Сереброва, ни Кудрявцева, ни Карташова. Со слов отца: Серебров поинтересовался, почему у вас такая необычная дочь – вроде вы простой колхозник… папа и сам недоумевал, поэтому ничего объяснить не смог.
На душе стало спокойней, когда появился Родион. Конечно, институт и дом никуда не делись, жизнь не перевернулась с ног на голову, но стала восприниматься иначе. Динка порой с ужасом думала, как жила бы сейчас без него, что творилось бы с ней, продолжай она торчать в опостылевшей комнате, особенно, если работа над очередным шедевром тормозилась. Закрытая дверь и включенная музыка, ты, переполненный душевным дерьмом, злостью и творческой энергией, печатаешь, как одержимый и не замечешь полета времени. А если замечаешь… мучительно болит желудок, потому что выйти на кухню – значит столкнуться с теми, кого не хочешь видеть. Голод не так страшен, как жажда. А еще страшнее внешний мир, который не хватает сил выключить, потому твой внутренний либо затих, либо опустел. Такое бывает с каждым, правда часто это накручивает лень, успокоенность после завершения рассказа и страх перед началом нового.
Динка заметила, что после написания чего-то она не может сразу приняться за следующее – надо какое-то время привыкнуть к мысли о завершенности, переварить впечатления, настроиться на новый лад, подружиться с персонажами. Родион этому не мешал – он лишь способствовал разжижению созидательной злости. Теперь вместо того, чтобы запереться с четырех стенах и выплевывать из души негатив словами, она звонила ему, если он еще не успевал позвонить ей. Он приезжал или они встречались в городе и проводили вечер вместе. Она не вываливала на него свои проблемы и редко рассказывала о случившемся – когда он появлялся, в этом уже не было потребности. Достаточно просто быть рядом и помнить о том, что когда она вернется домой, все уже лягут спать.
- Знаешь, за два дня до нашего знакомства я написала повестушку, - вспомнила вдруг Дина, - не волнуйся, ничего пророческого там нет и персонажи вымышлены, но просто занятно… хочешь почитать?
Родион получил эту повесть по электронной почте в ту же ночь.
Повесть называлась «Спираль». Изображался реальный мир – знакомый Родиону город. У людей обычные имена – за исключением главных героев Его и Ее. Поэтичность слога уступила место развитию сюжетных линий, что требовало некоторой лаконичности. Но все это Родион отмечал после второго прочтения. Дина говорила правду: никаких пророчеств. История двух неприкаянных душ, встретившихся в равнодушном городе. С одной стороны банально, с другой – важно, как они друг друга нашли, что происходило в их душах и жизнях, что каждый из них увидел в этой любви и какое отдохновение нашел в ней. И эта более важная часть была поистине сказочной. Он и Она будто составляли один персонаж, но автор зачем-то разорвал его надвое. Чудесно они встретились, быстро сошлись – сказка, да и только. Если бы не горечь и не жутковатый финал.