- Такое впечатление, что тебе вообще все равно, - сказал он однажды, имея в виду ее отношение не конкретно к нему, а ко всему на свете. Если бы он прочел «Спираль» тогда, он бы лучше понял ее состояние. Но Дина долго и упорно молчала, вживаясь в созданный ею образ, который еще месяц назад едва ли надеялась примерить.
- Что именно? – переспросила она тогда.
- Да все. Что я для тебя значу – понять не могу.
- Да все, - просто ответила она, - на данный момент ничего важнее у меня нет. А вот кто я в твоей жизни…
Кому не польстит такой ответ: «ты для меня все»? Пусть на данный момент – но тем честнее.
- Просто я не знаю, как строить отношения.
- Наши, или вообще?
- И наши, и вообще. Понимаешь, православной девушке принято мечтать о семье или о монашестве. Я ни о том, ни о другом не мечтаю. До встречи с тобой я решила, что никаких отношений не хочу, поэтому стала их избегать. Но согласись, глупо было бы во вторую же встречу, когда мы просто хотели интересно пообщаться, толкать подобную телегу?
- А потом все зашло дальше, чем ты рассчитывала? – улыбнулся Родион.
- Я, честно говоря, ни на что не рассчитываю, особенно сейчас. Просто радуюсь любому поводу для радости. Ты стал для меня новым миром, а в своем я уже начала задыхаться и гнить заживо. Глупо не вцепиться в протянутую руку в таком положении… так что выбор за тобой: стоит ли тратить время на девушку, с которой не на что рассчитывать или ограничиться дружбой?
- Ограничиваться дружбой… - Родион словно пробовал это словосочетание на вкус, - во-первых, дружба сама по себе трудно ограничивается, а во-вторых, у нас уже не получится.
Признание в любви сорвалось с его уст чуть позже, почти случайно. Произносить эту банальную фразу специально он так и не научился – в ней было что-то киношное (какой фильм ни посмотришь, редкий диалог между членами семьи не закончится этой фразой), а для русского человека любовь подразумевает действие и жертвенность.
Просто когда хочешь эту фразу произнести, имеешь в виду какую-то особую, более концентрированную любовь. Любовь иного плана, другого уровня, но не противоположную прочим. Неважно, что он предполагал, чего ждал от этого знакомства – все планы рухнули, жизнь оказалась куда сложнее. И он все-таки был рад. Рад своим просчетам и ошибкам, рад тому, что реальность не укладывалась ни в какие схемы, рад, что Бог располагает. Должно быть, так радуются оазису в пустыне или одному ласковому слову, когда привык к обществу грубиянов. Она победила, и он был рад.
ПИСЬМО
1.
Наталья Сергеевна всегда любила уединение. Вероятно, этим она пошла в отца, хотя и мать никогда не скучала в собственном обществе. Смотрела сериалы, читала книги, начищала квартиру. Однако дочь и мужа она считала дундуками. Им далеко не так легко давалось общение, и они оба неохотно шли на контакт.
- Хорошо тебе живется! – говорил отец матери о ее коммуникабельности, особенно после выпитого.
Отца Натальи Сергеевны, Дининого деда все запомнили, как человека исключительной доброты, безотказного, нескандального и интеллигентного. Никто никогда не слышал от него грубого слова или даже ответа на такие слова. А когда напивался, весь дом дрожал. Тогда он выпускал демонов и громко беседовал с ними на кухне. Полночи сидел пьяный и говорил примерно следующее:
- А ты что смотришь? А? вот, получи! – полетела табуретка, опрокинулся стол.
Только теперь она поняла, что это были не воображаемые собеседники, и не белая горячка, а самые настоящие бесы, которых он видел и с которыми разговаривал.
Отцу было проще выражать мысли письменно. После его смерти мать сожгла его мемуары, а те, что выжили, бередили сердце Натальи Сергеевны, но она время от времени к ним возвращалась. Возможно, эту писательскую отдушину унаследовала и младшая дочь. Как можно так структурировано и четко выражать мысли на бумаге – устно-то ничего не соберешь!