Родион покачал головой и укоризненно посмотрел на Дину.
- Папа как-то наехал на нее, что она цветы пересаживает на обеденном столе, всю кухню заняла, не пройти, не проехать. Так она сразу вспомнила, что я полдня сплю, и никто мне слова не сказал и вообще я такая и разэтакая.
- А папа?
- Ответил, что Динка не посреди прихожей спит и никому не мешает.
* * *
Они вместе готовили ужин и ели его, сидя на полу в гостиной, смотря «Планету» Гришковца. Родион даже не знал о моноспектаклях, хотя Дина подозревала, что это изобретение Гришковца и никто кроме него их не играл. «Планета» обнаружилась на Янином компе, когда Дина заходила к подруге за рецензией на роман. Дело было в начале марта. Дина тогда проходила первую практику и, вернувшись из редакции, сразу пошла к подруге. Яна сидела дома одна, на половине брата. Электронно-лучевой монитор на табуретке, системный блок на полу. Кроме ковра и стенки в комнате ничего не было. Девчонки сидели перед монитором, пили пустой чай и болтали. Дина даже не помнила, за какими разговорами засиделась у Янки до сумерек.
- Интересно, что тут у Лехи… - подруга рылась в компе, сидя перед табуреткой в позе лотоса, - Евгений Гришковец, «Планета»…
Она включила, прокрутила сразу на середину, наткнулась на монолог о том, кому бы заплатить, чтобы жить не в восемнадцатом февраля, а в восемнадцатом апреля. Там и оставила. Досмотрели до конца и остались довольны. Спектакль «Как я съел собаку» они с девчонками смотрели вместе, в одной из недавних воскресений у Динки. И ей сразу всем захотелось поделиться с Родионом.
Макароны, смешанные с корейской морковкой, красное вино и овощной салат составляли их скудный ужин, но выглядели почти празднично. Спектакль светлый, теплый, уютный. Динка чувствовала и даже знала наверняка, какие эпизоды Родиона затрагивают, какие, можно сказать, о нем.
- Не знаю, на счет этих посиделок в клубах, первых встречных тетках, сразу в постель, а потом отвращение к самому себе… не понимаю, - говорила Яна, когда этой весной Дина провожала ее домой. Сначала провожали Ксюшу, а потом гуляли по району, не торопясь расходиться. О них родители не волновались, и погода была дивная, - а Лехе это близко. Он понимает. Если отвращение почти гарантировано, и ты об этом знаешь – зачем наступаешь на грабли?
На это Динке нечего было ответить, она сама не понимала.
- Так запросто люди играют с этим и от себя отмахиваются. А мне кажется, переступи порог, и такая броня с тебя слетит…
Дина, поразмышляв на досуге, согласилась с Яной. Видимо, люди, давно переступившие порог и не предавшие этому значения, забыли, как ощущается броня. И остались беззащитными перед грязью мира, перед его цинизмом и своей новой сущностью, с которой стал срастаться грех. Хотя, об этом понятии говорить не принято в современном обществе.
Леха старше Янки на одиннадцать лет. Все-таки пока это еще много. Леха считал свою сестру и ее подружек детьми, оторванными от мира и отравленными заскорузлыми ценностями. Его сентенции вроде: лучше бы ты свою женскую сущность употребила на привлечение противоположного пола или надо общаться, встречаться, набираться опыта, давали ясное понятие о его системе ценностей, если таковая вообще была. Христианство он «перерос», ударяясь то в буддизм, то в психологию, то в эзотерические практики и двигал им простой интерес: как денег заработать, но чтоб не на дядю батрачить. Яна и ее заскорузлые подруги считали поколение семидесятников потерянным, потому что жило оно как начерно: ни семьи, ни работы, ни системы ценностей, одни амбиции и гедонизм. Они отвергли опыт поколений, но где набраться нового и что взять за ориентир, так и не решили. Без царя в голове, без земли под ногами. И еще берутся учить, давать советы. Руины их жизней младшие сестры наблюдают каждый день, а потому не торопятся советам следовать.
Христианство покоя не дает никому, Яне приходится переживать домашнюю тиранию, от которой она по возможности абстрагируется. Но чувствительность нельзя оставить частично, и Янка начала утрачивать ее полностью.
Дина осторожничала с Родькой, боясь распознать в нем черты поколения. Ведь тогда окажется, что они бесконечно далеки друг друга, а она к нему привязалась. Даже влюбилась – легко и спокойно, без потери сна и аппетита. Наоборот! мама заметила, что у нее улучшился цвет лица и волосы выглядят красивее. Ей было страшно подумать, что он усмехнется, узнав о ее православии. Страшно представить улыбку на его лице – такую родную и любимую – когда он будет читать ее роман. Страшно выплескивать мысли, навеянные старшей сестрой и ее исковерканной жизнью, ибо Дину от слова «замужество» в ту пору воротило. С ним легко говорить обо всем, но… не лучше ли такое оставить при себе? Да и с его появлением Динина резкость на эту тему несколько сгладилась.