Кофе, шипя, начал выбегать из турки. Дина вовремя направила его энергию в кружку – зеленую, с зайцем. Середина серого дня – тихо, снежно, почти уютно. Особенно из окна. Она взглянула на часы. Когда же у Родьки перемены? Она всегда забывала точное время, и всякий раз отсчитывала от начала занятий. Полдевятого, девять двадцать… где-то в час двадцать. Тогда она и позвонит. Еще почти двадцать минут ждать! Она подпрыгнула от нетерпения, сжимая мобильник в руке. Ей не терпелось услышать его голос, и она улыбнулась в предвкушении.
Зубной щетки, разумеется, нет. Романтика просыпания вместе всегда вызывала у нее прагматичные вопросы. И вообще, так ли это здорово предстать перед любимым с растрепанными волосами, заплывшими глазами, изрекать что-то хриплым надтреснутым голосом и лицезреть, как он топчется в трусах по дому?
В час двадцать набрала Родькин номер. Сквозь шум и визг школьных коридоров услышала его низкий, улыбающийся голос. И сама непроизвольно улыбнулась. Спросила, почему не разбудил, хотя и так понятно. Спросила, когда он освободится, увидимся ли сегодня, ждать ли его здесь.
- Динуль, я оставил ключи на трюмо, так что можешь не ждать. А приезжай ко мне сюда! Потом сходим куда-нибудь, пообедаем.
- Ты ведь даже не завтракал, - припомнила она.
- Чаю попил с булкой какой-то. Я не завтракаю обычно – в столовке часов в десять что-нибудь перехватываю, и до конца хватает. А ты доешь макароны, ладно?
Она угукнула и спросила, когда приехать.
- Часам к трем, идет? Можешь ко мне подняться, вахтерша тебя за школьницу принимает – я ей сказал, что ты из английской гимназии.
Она вздохнула. Наверное, ее до тридцати лет будут считать школьницей.
Они проболтали всю перемену, и Динка слышала сквозь гам и тарарам звонок. Родька неспешно попрощался. Она с неугасающей улыбкой отключила телефон и вздохнула. Странное ощущение. Будто между ними что-то произошло, хотя ничего не было. Но более тесная близость, несомненно, появилась. Еще месяц назад Динка не посчитала бы для себя возможным спать в одной кровати пусть даже с любимым человеком, но еще не мужем. А буквально день назад это перестало казаться таким уж важным. Да что собственно такого, если она останется ночевать – все равно «ни-ни»? И все-таки, ощущался переход на новый уровень – пусть даже помыслами не омраченный.
Дина не сразу заметила на одной из стен фотографию – не в рамочке, а голую, приколотую кнопкой. Цветная, качественная, без дурацких красных глаз. С фотографии на нее смотрел, улыбаясь в седые подкрученные усы, высокий статный мужчина в кепке цвета хаки, а рядом с ним – совсем юный кудрявый парнишка в очках, с яркими синими глазами. Неужели Родька? Не может быть! Какой он был забавный, симпатяга! И взгляд доверчивый, одухотворенный, пытливый. У деда наоборот – прямой, но с хитрицой, с казацким прищуром, пронизывающий насквозь. Дина осторожно повертела карточку за неприколотые углы, пытаясь заглянуть на оборот в поисках даты. Родька тут совсем юное создание – трогательное, мечтательное… как в такого не влюбиться? Даты не было.
Так, надо позвонить маме. Пусть не ждет еще день. Мама знала, что дочь жива и здорова, и не собиралась выпытывать большего. Это не в мамином характере. Поэтому Дина ей сама все рассказывала. Но сейчас не хотелось. Никого из семьи видеть не хотелось. Надо лишь сказать главное:
- Мамуль, не волнуйся. Все под контролем, и Родька все понимает.
- Я и не волнуюсь.
Дина совсем не похожа на Леру, она благоразумная, голову не теряет, в омут не бросается. Успокаивала маму похожесть дочери на нее саму. А мама никогда до одури не влюблялась, хотя была очень импульсивной и наивной. Часто говорила, что Господь уберег ее, послав ей отца в девятнадцать лет, хотя мама не рвалась замуж. Но полюбила и поняла, что нельзя долго испытывать чужие чувства, пробрасываться такой любовью и уж тем более играть ею. С годами они с отцом стали неразлучны. Дина даже не мыслила их по отдельности. Но неизвестно, каких дров могла наломать мама, если бы не вышла так рано замуж. И если бы поступила в институт на очное отделение, на которое не прошла.