В кузове дедова грузовика было место для одного спящего, чтоб кто-то обязательно оставался рядом с шофером в кабине и не позволял заснуть за рулем. Родион прекрасно помнил, как они выехали погожим субботним деньком, где останавливались перекусить и даже в каком мотеле ночевали. Дед не хотел тратиться на это каждую ночь, но крутить баранку сутки напролет или останавливать грузовик посреди трассы на ночевку было опасно. За рулем дед рассказывал попутчице истории из своей полной приключений жизни, большинство из которых Родион слышал уже не раз. Ей тоже было что поведать: Родион не мог себе представить, что пение на клиросе может оказаться столь веселым делом. К религии дед всегда относился тепло, хоть и не отличался прилежанием в духовной жизни. Остатки веры отцов граничили с советскими атеистическими суевериями и собственными домыслами, некоторые из которых Агата мягко и тактично развенчивала. Дед не противился и с удовольствием ее слушал. Когда он уставал, поручал баранку внуку и отправлялся в кузов на покой. Родион по большей части молчал, что его напрягало. Но Агату, казалось, нисколько. По вечерам она облачалась в косуху с шипами, хотя Родион и без того заподозрил, что она неравнодушна к тяжелой музыке.
- А как совмещается церковное пение и Курт Кобейн? – однажды не выдержал он.
- Вообще плохо. Тут много интересных моментов. Не знаю, как сказать об этом короче.
- Дорога долгая, торопиться некуда…
- Точно. Сочетается это одним моментом: согласись, что не от хорошей жизни к року прикипаешь.
- Согласен, - кинул Родион, не отрывая взгляда от дороги.
- И в церковь мало кто от хорошей жизни приходит. А петь мне батюшка предложил, зная, что музыку люблю. Я сначала думала, не потяну, но отказываться не хотела, потому что интересно. Предупредила, конечно, что вижу плоховато, глаза разбегаются, мешать буду другим певчим, башкой ноты загорожу, но он сказал, это ерунда. Так и оказалось. Тем более у нас маленький храм, иногда я там совершенно одна – в будни. Хор в основном по праздникам и воскресеньям.
- То есть, тебе с музыкальной точки зрения это интересно?
- Нет, конечно. Хотя и с этой тоже, - она улыбнулась, - с такой музыкой я раньше не соприкасалась. Совершенно другой мир. Церковное пение – это молитва. Всякое дыхание да хвалит Господа, а пение все построено на дыхании. Это основа основ – как постановка рук для пианиста, произношение в языке и движения в спорте. Но все-таки на этом циклиться не надо – молитва остается молитвой. А Кобейн мне как нравился, так и нравится. Он был раньше, без него я многого о себе не поняла бы и в храм не пришла.
- А я вот не знаю, чем он мне помогает, - помолчав несколько секунд, промолвил Родион, - наверное, эмоцией. Выражает то, что мне хотелось бы выкрикнуть.
- И это есть.
- И что, если в душе что-то такое ерзает, это ненормально?
- Да все мы душевнобольные! – Агата рассмеялась. – Хотя, на мой взгляд, нормально. Скорее тишина была бы знаком запущенности и окаменелости. А что посерьезнее не хотелось никогда послушать?
- Да нет… пока не тянуло. Я вообще русский рок люблю. Зарубежку редко слушаю.
- И молодец. У нас понимание другое. Рок – как что-то фатальное воспринимается, неизбежное. А в английском – скала, качаться, трястись. Или дум – знаешь такое?
- Слышал. Что-то мрачное, тягучее.
- У них дум – это проклятье, а у нас – нечто задумчивое, правда? Вот и получается, что мы другой смысл во все вкладываем. Порой более легкий, но зачастую более глубокий.
В бардачке лежали кассеты «Наутилуса», «Гражданской обороны», «Кино», «Зоопарка», Ольги Арефьевой, «Сектора газа» (этих любил даже дед, если без мата) и «Крематория». Остальное хранилось в Родькином рюкзаке. Агата перебирала коробочки осторожно и молча. Родион пользовался тишиной, чтобы переварить информацию. Лишь через несколько километров Агата спросила:
- Ты на историческом учишься?
- Не совсем. На мировой политике, но истории там много.
- А старославянский учить не будете?
- Не знаю… а что?
- Иногда любопытно, многое ли помнят из него филологи и историки. Читать хоть умеют?