Родион так привязался к ней, что мысль о возвращении наводила тоску. Лишь на обратном пути он стал догадываться о своих чувствах к Агате. Всю дорогу в Батуми он только и делал, что пытался откреститься от этого, объяснить свою привязанность чем угодно кроме влюбленности, но потом сдался.
Однажды вечером, когда они проехали Сочи и вышли из грузовика проветриться, Родион спросил, читает ли она вечерние молитвы.
- Конечно, - она улыбнулась, - а откуда ты о них знаешь?
- Содержание твоей псалтири на русском, вот и прочел.
- Ясно.
- А можно к тебе напроситься, когда будешь читать? Если вслух тебя не напряжет, конечно.
- Не напряжет. Ради Бога. А почему вдруг?
- Как ты говоришь, успокоиться надо.
- А о чем разволновался, если не секрет?
- Не секрет да сам не знаю. Просто муторно как-то на душе.
Он оставил деда одного в кабине, долго терзая его вопросами о самочувствии.
- Да все со мной нормально, иди уже отсюда! – не выдержал Николай Егорович.
И внук ушел. В кузове было темно, но просторно без коробок. Машину трясло, и Агата привалилась к правому борту, держа в одной руке книгу, в другой фонарик. Родион прислонился к левому борту и старался слушать девушку как можно внимательнее. Она его внимание поддерживала: сначала пояснила, что такое предначинательные молитвы, потом прочла молитвы к Богу Отцу, Иисусу Христу и Святому Духу, а дальше объявляла какой у каждой молитвы автор. Тогда Родион впервые услышал об Иоанне Златоусте, Макарии Великом и Иоанне Дамаскине. Молитвы к Богородице и Ангелу-хранителю Агата тоже заранее объявляла. Даже если Родион отключался или терялся в незнакомых словах (хотя по большей части все звучало понятно), девушка быстро возвращала его из заоблачных далей. Ее голос стал таким же, как тогда в больнице – звучным, сильным, красивым. Взбранной воеводе и Достойно есть она спела. Родион смог хотя бы представить себе как звучит ее певческий голос. Пусть в душном темном кузове, где об акустике можно было даже не заикаться, но все-таки…
- А вот Да воскреснет Бог – это тебе самый верный щит от всех беспокойств, - сказала она перед тем, как прочесть молитву.
Услышав ее, Родион начал понимать, о каких «парнях слева» Агата говорила. Исповедание грехов повседневное сразило его кучей непонятных слов. Поскольку эта молитва оказалась предпоследней, Родион по горячим следам решил во всем разобраться. Они с Агатой сели на диван, и она, подсвечивая фонариком страницу, еще раз медленно перечитала «повседневные» грехи. Заслышав непонятное слово, Родион ее останавливал, и она объясняла. Неправдоглаголанье или памятозлобие хоть и непривычно звучали, но современные аналоги ясны. А вот какое-нибудь мшелоимство или скверноприбытчество цеплялись за уши.
- Спасибо, - сказал он, вставая с дивана, - пойду к деду.
- Ладно, а я пару часиков посплю…
- Можешь даже больше. Дед в гостях так выспался, что его не скоро сломишь. А я вообще ночами не сплю.
Родион действительно не спал. В голове удивительная ясность, словно день только начинался. Он сам не мог понять своих ощущений после чтения вечернего правила. Ведь напросился на него, чтобы побыть с Агатой и послушать ее голос, но произошло что-то другое. Что именно, он пока не осознал.
До Ростова приключений не было. Почти день они провели на Дону, бродя по песчаному пляжу и плавая. Течение реки оказалось настолько сильным, что плавать на дальние расстояния было тяжело. Но вода удивительно чистая, теплая, почти изумрудного цвета.
- Вы сидите, загорайте, а я схожу за провизией, - деду наскучило лежать на берегу.
Сколько молодежь ни пыталась навязаться с ним, бесполезно. Он ушел в город, оставив Родьку и Агату у Дона, а грузовик на трассе.