До заката они сидели на берегу и большую часть времени молчали. После захода солнца стало прохладнее. Они оделись и вернулись в грузовик. В термосах еще был чай, осталась долго хранящаяся кукуруза и еще что-то по мелочи.
- Дед долго не возвращается, - поделился беспокойством Родион, - за такое время можно все магазины скупить.
- Да, я уж давно волнуюсь.
- Что ж молчишь?
- А зачем тебя нервировать? Бог даст, все нормально будет.
- А вдруг нет? Вдруг у него опять сердце схватит, и никто не поможет? Сама ведь знаешь, какие у нас люди милосердные. Скажут, пьяница упал, и мимо пройдут.
Родион не так волновался до озвучивания этих предположений, но стоило их изречь, как задергался ощутимее. Выйдя из грузовика, он стал бегать по трасе, ища выход нервозности.
- Может, пойдем, поищем его? – Агата вылезла из кузова.
- А куда именно? Город огромный. Сразу к ментам? По больницам?
Как все-таки в некоторых случаях полезен сотовый телефон!
- Не знаю, не доводилось мне к таких ситуациях оказываться, - вздохнула девушка, - бойкий у тебя дедок. Заметь, мы с тобой всю дорогу тише воды ниже травы, никаких с нами проблем, а он, будто самому пятнадцать!
- Мне иногда кажется, так и есть. Не стареет человек. И другим не даст.
- Ты главное, не паникуй. Может, просто по городу гуляет. Может, пообедать куда зашел – он у тебя общительный, мы ему наскучили. Да мало ли!
- Давай псалтирь почитаем, - удивляясь себе, предложил Родион, - вдруг и мне полегчает.
Агата без лишних слов скрылась в кузове и вскоре вернулась со знакомой Родиону книгой.
- Только можно не про этого мужа, который не идет на какой-то совет?
- Да ради Бога. К тебе Господи воздвигох душу мою, боже мой, на тя уповах да не постыжуся во век, - начала Агата.
Родион глубоко вздохнул и в очередной раз удивился. Стараясь не отходить далеко от Агаты, чтобы лучше слышать, топтался рядом с грузовиком. Шаги его становились все медленнее и спокойнее.
Вся путие Господни милость и истина, взыскающим завета Его и свидения Его…
Скорби сердца моего умножишася, от нужд моих изведи мя…
Господь просвещение мое и спаситель мой, кого убоюся?
За кафизмой последовал акафист иконе Божией Матери «Взыскание погибших», который Родион читал сам при сгущающихся сумерках, освещая страницы фонариком.
- Я убью этого старика! – восклицал он почти после каждого кондака, но Агата шикала на него, и он продолжал, сначала запинаясь, а затем все ровнее.
- Вишь, как Господь тебя любит! – сказала Агата, едва Родион закончил акафист. – Сразу такие молитвы проворачивать! Это не фунт изюма.
- Слушай… у деда в бардачке коньяк есть. Дернем?
- Да, спешные выводы я сделала, - нахмурилась девушка, - не помогло.
- Не, полегчало, правда. А на коньяк я давно губу раскатываю, да и повод есть. Вернется. Скажу: глянь, до чего нас довел, старый хрыч!
Уже совсем стемнело. Они сидели в кабине на двух пассажирских сиденьях, оставив место за рулем свободным.
- Где ты лимоны свистнул?
- В Сочи еще нарвал. Там много росло.
- Кислые! – Агата поморщилась.
- Ладно, еще немного посидим, протрезвеем и пойдем к ментам.
- Точно. Протрезветь надо обязательно и полностью. Иначе не поверят.
Дружный вздох.
- А кому еще помолиться, чтоб пропащий этот нашелся? Или чтоб мы щас пошли и его нашли?
- Не знаю… Трифону мученику молятся, когда что-то теряют. А так, хоть «всех скорбящих радосте». Скорбим же мы?
- Еще как!
Пили из горла, потому что лень искать стаканы в кузове. Лимоны резали перочинным ножом.
- А еще знаешь, я хотел тебе сказать, - начал Родион, но долго не продолжал. Агата поторопила. – В общем, хотел сказать, что на счет влюбиться ты зря. В смысле, что влюбиться в тебя легко.
Он еле сдержал предательское икание. Агата не перебивала, не торопила больше. Тишина в кабине казалась почти осязаемой.
- Ты только не думай, что я это говорю по пьяни. Я давно хотел сказать, да решиться не мог. Ты наверняка считаешь меня сопливым, мелким и тому подобное. Я такой и есть. Просто хочу сказать, что влюбиться в тебя можно. В улыбку. В голос. И глаза тут не при чем. И даже в твои обрывочные рассказы. Можно.