- Спасибо вам, дорогие. Может, старого дурака уже дважды на свете не было бы…
Агата проснулась через пару часов. Вид у нее был вполне бодрый. Родион избегал смотреть ей в глаза и даже говорить с ней едва себя заставил. Но когда проехали Анапу и остановились на привал, девушка обратилась к деду:
- Николай Егорович, вы хорошо себя чувствуете?
- Вполне, радость моя, а что такое?
- Да хотела украсть у вас внука, если позволите. Сходим теперь мы в город.
Родион заупрямился, цепляясь за здоровье деда, но тот быстро его нейтрализовал.
Родион и Агата какое-то время молча шли по набережной. День был пасмурный, но теплый. Девушка не рассталась со своей шипастой курткой, от которой у Родиона обнаружились на щеке царапины.
- Присядем? – Агата простерла руку в сторону уличного кафе. Зонтики с надписями «пепси-кола» неприветливо ежились на ветру, а красные столики покрыты слоем пыли. Однако чистое местечко удалось найти. Здесь же Родион впервые попробовал чай «Пиквик» с черной смородиной. По правую руку серое море с нарастающими волнами под плоским небом. Слева – палатки и другие столики, прохожие и созерцатели. Напротив – она. Отросшие волосы закрывали один глаз, поэтому несфокусированность была не слишком заметна.
- Родь, это по поводу вчерашнего, - она не запиналась, не заикалась и звучала весьма уверенно. Голос тих, но тверд, низок и даже немного резок.
Родион вздохнул и хотел перебить, мол, все и так понятно, не утруждайся. Но она остановила его. Он не горел желанием слушать ожидаемые речи о том, какой он чудесный парень, но… и т.д. и т.п.
- Все-таки дай мне сказать.
Он молча кивнул.
- Я хочу, чтобы ты знал. Дело не в возрасте и ни в коем случае не в тебе. Ты замечательный парень и не отмахивайся. Знаю, в данной ситуации это звучит банально, но мне все равно хотелось тебе это сказать, неважно, что произошло. Поверь, если бы лет десять назад в меня влюбился такой человек, я бы сошла с ума от счастья. Но, увы, случилось как случилось. Видать, голова должна быть на месте и у меня, и у тебя. А зря ничего не бывает, понимаешь?
Он снова кивнул.
- Дело во мне. Знаешь, такое чувство, что я вся высохла, что уже вообще никого никогда не смогу полюбить. Старше, младше, ровесника – неважно. И даже неважно, какой национальности и вероисповедания. Просто не получается. Я смотрю на всех, как на братьев – с симпатией и такой ровной удобной любовью. Не знаю, насколько можно ее назвать христианской. У Бога узнаем, как выглядит настоящая. Поэтому, прошу тебя, не принимай ничего на свой счет и не грусти. Я благодарна тебе за то, что ты сказал. Это окрыляет и обнадеживает.
- Помнишь, ты говорила, что на настоящую любовь сердце отзовется? Выходит, моя не настоящая? – голос его подводил то ли от волнения, то ли выпитого накануне.
- Видишь ли… дело еще в желании. Хочет человек разбудить в себе любовь или нет. Желает отвечать или нет. Я просто захлопнулась в себе и не понимаю, чего вообще желаю. И… быть может, сложную вещь сейчас скажу и неуместную и даже болезненную…
- Говори.
- Святые отцы пишут, что любовь полнокровно раскрывается только в супружестве. В нормальном венчанном браке, лет так через десять. Предшествует ей влюбленность, притирание, годы жизни вместе, воспитание детей и прочее. Только по прошествии долгого времени можно говорить о чем-то настоящем. Ты, вероятно, сейчас чувствуешь то, что готово перерасти в настоящее. Но, увы, не к тому человеку.
- И это не редкость, насколько я успел понять, - вздохнул Родион и вытащил пакетик из чашки.
- Пожалуй, да. Прости меня. За все прости.
Он смотрел ей в глаза, но ничего не отвечал. Не мог сообразить, что ответить. Быть может, по взгляду она сама что-то прочитает.
- У тебя, наверное, от девчонок отбоя нет, - она улыбнулась.
- Да нет… почему? – он растерялся.
- Ты симпатяга. И у тебя необыкновенные глаза. Налюбоваться невозможно.
- А отец всегда говорил, что я как омуль глушенный…
Она расхохоталась.
- Вообще у мужчин и женщин разные понятия о красоте.
Родион девчонкам нравился, и это его удивляло. Но никто по-настоящему не нравился ему. То есть раньше он считал, что даже любил кого-то, но с появлением Агаты все, что было до резко померкло. Вся жизнь разделилась на до и после. А после он жалел, что как следует, не насладился этим настоящим, которое уже в прошлом. Он возвращался к каждому моменту, к каждому разговору, вспоминал каждый жест и взгляд, каждое слово… и сердился на себя, когда эти воспоминания начали тускнеть, а потом и вовсе улетучиваться. Ведь он даже не помнит, что почувствовал тогда, хотя со временем согласился, что она была во всем права. Но тогда… тогда ему было восемнадцать, он был впервые влюблен, да еще безответно и готов был раскваситься если бы она только сказала «мальчик мой». Почему это так унизительно? Почему так задевает? Сейчас он постоянно обращается к Динке «девочка моя», и ей это нравится. Она чувствует себя защищенной, любимой, дорогой. А этот «мальчик» вызвал бы совершенно другие чувства! Бедненький, глупенький, дите-ты-еще.