Как странно все в этой жизни. Агата старше на девять лет. Динка настолько же младше. Перевертыш какой-то. Девять песней канона, восемнадцатая кафизма о степенях восхождения. А он посередине, между прошлым и будущим, между юностью и зрелостью, между влюбленностью и любовью. И каким-то непостижимым образом эти девушки оказались так похожи, что когда встретил Дину, он будто увидел Агату такой, какой никогда не смог бы увидеть. Зато Дине он мог легко предсказать, какой она станет лет через шесть-восемь. И все же тогда Агата смотрела на него взглядом полным нежности – пусть к нему подмешена изрядная доля материнской любви, или пусть она думала о нем как о младшем брате. Но взгляд этот Родион помнил долго. И он не давал покоя, вселял надежду, шедшую вразрез со словами девушки. Он просто неправильно интерпретировал этот взгляд и вообще, в восемнадцать лет хочется о чем-то помечтать и от чего-то помучиться. Видимо, так мы устроены, так пробуждаются наши сердца для большого и настоящего.
- Родь, я не знаю, захочешь ли ты снова видеть меня. Не торопись с ответом. Любое твое решение я пойму и приму. Но мне важно, чтобы ты знал: эта поездка сильно изменила меня. Вообще это время оказалось очень счастливым, несмотря на все волнения, - она улыбнулась и опустила глаза, - и общение наше мне очень дорого. Со своей стороны я бы не хотела его терять. Но решай сам.
У нее не было домашнего телефона, и она оставила ему адрес. Написала на салфетку название храма, в котором пела. Там ее можно найти в будни с восьми до десяти утра. И Родион пару раз бывал там, прогуливая занятия, когда жажда самоистязаний достигала предела.
Первый раз в ноябре. Он видел Агату на клиросе – в платочке, завязанном на затылке, под отросшими волосами. Она пела с маленькой, пухленькой круглолицей женщиной, шарф, которой наоборот был повязан на груди и оставлял лицо открытым. Несмотря на убогую акустику храма, звучали они хорошо. У маленькой женщины густой низкий голос, а у Агаты чуть выше и звонче. Родион отстоял службу, осмотрелся в храме, который ему очень понравился именно своей простотой, закрытостью и поселковым консерватизмом. Раньше он в таких не бывал и даже не представлял, что возможно служить в таком «домике». Из окон нещадно сквозило, певчие не снимали верхней одежды. Народу почти не было – пара бабушек и женщина средних лет, которая всю службу плакала у иконы Неупиваемая чаша. Ход службы Родион усвоил благодаря рассказам Агаты. И даже апостольское зачало уловил, когда маленькая женщина читала его своим сочным альтом:
- …Аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любве же не имам, бых яко медь звенящи, или кимвал звяцаяй. И аще имам пророчество и вем тайны вся, и весь разум, и аще имам всю веру, яко и горы преставляти, любве же не имам, ничтоже есмь. И аще раздам вся имения моя, и аще предам тело мое, во еже сожещи е, любве же не имам, ни кая польза ми есть. Любы долготерпит, милосердствует, любы не завидит, любы не превозносится, не гордится, ни безчинствует, не ищет своя си, не раздражается, не мыслит зла, не радуется о неправде, радуется же о истине; вся любит, всему веру емлет, вся уповает, вся терпит. Любы николиже отпадает.
Родион узнал его потому, что Агата цитировала последние строки о любви – правда, на русском. Как раз во время их последнего разговора в уличном кафе Анапы.
После службы Агата и Второй Голос отпели панихиду и молебен, на которые Родион тоже остался, но потом, видя, как девушки шустро юркнули в трапезную, а потом друг за другом вышли из храма, так и не решился подойти к знакомой. Что он ей скажет? Она, небось, и не помнит его. Или смутится… стандартные отговорки влюбленного сердца.