Родион долго возвращался в город на двух рейсовых автобусах, которых еле дождался, замерзая на остановках. Транспорт тогда ходил плохо, маршруток не было, а рейсовых приходилось ждать часами, и набивались в них так, что трудно дышалось. Но в начале одиннадцатого было уже свободно. Он сел у окна и смотрел на падающий крупными хлопьями снег. Вряд ли она позвонила бы, если бы он оставил свой номер. Впрочем, у него телефона тоже не было. А жили они далеко друг от друга. Она бы не стала его мучить. С глаз долой из сердца вон, - так, наверно, и думает. Хотя, он сомневался, вспоминая ее сказку. Увы, она не встретила дракона, не стала им сама, а выбрала путь принца, который не пожелал с ним сражаться. Хотя, не женское это дело – сражаться с драконом…
В другой раз он слышал ее с женщиной такой же рослой и худой, как сама Агата, и дуэт ему отчаянно не нравился. Они пели очень тихо, Агата звучала непривычно высоко, а другую женщину почти не было слышно. Апостола читала Агата, и голос ее сразу стал таким, как тогда в больнице. Родион пропустил чтение, погрузившись в воспоминания. Панихиду пела одна Агата, а молебен – другая женщина. Служил другой священник, и видимо, при нем допускалось разделение труда. Пока другая певчая, перейдя на первый голос, пищала молебен, Агата направилась в трапезную, надела пальто и пошла к выходу. Родион не удержался и окликнул ее. При виде его лицо девушки осветилось такой радостью, что он ни секунды не жалел о своем решении. Конечно, разговора хватило на общие фразы: об учебе, о дедушке, о старославянском. Агата приглашала его на чай, но он отказался, сказав, что хочет успеть ко второй паре.
- Прогуляешься со мной до остановки?
- Естественно!
Он не хотел знакомиться с ее родными, не хотел знать, как она живет, определяя это по интерьеру. Наверное, в невозможности весь смысл. Вся грусть и радость одновременно. Приключение, дух времени. Что было бы, если бы она ответила: мальчик мой, я тебя тоже люблю, давай обвенчаемся? Разве этого он хотел? Он влюбился не столько в нее, сколько в мир, который она ему открыла и который олицетворяла. И которым он не проникся лишь потому, что все в нем напоминало Родиону об этой девушке. Парадокс, безумие, но его тогдашняя реальность.
Он ехал в институт в твердой уверенности, что больше никогда не увидит ее. Им больше нечего сказать друг другу, хотя общение во время поездки оказалось действительно ценным, и Родион был уверен, что девушка не лукавила. Но декорация сменилась, тигель распался. В повседневной жизни их пути не пересекаются.
Он стал заходить в другие храмы из интереса: вспомнит ли о ней, слыша другой хор, видя другую обстановку, других людей? Вспоминал. Особенно при чтении Апостола, этот отрывок о любви. Как он жалел, что прослушал, чье и к кому это послание и никак не мог найти его в тексте писания! Хороший ориентир, хотелось его выучить и цитировать. Годы прошли, а он так и не нашел. Забыл о нем, пока первое послание коринфянам не нашло его само.
В Динином рассказе-притче о любви, состоящем из разных историй, цитата апостола Павла шла эпилогом. Со ссылкой на главу и стихи. Едва завидев первые строчки, Родион вскочил из-за стола и начал мерить комнату огромными шагами. Умница, моя девочка! Какая же ты умница! Динка - это Динка. Это совсем не Агата и к ней он чувствовал нечто совершенно иное. Какую-то болезненную, щемящую нежность. И предвкушение возможности – можно сказать, совершенно противоположное тому, подзабытому упоению невозможностью. Чувство умерло – воспоминание воскресло. И окрасило настоящее, придав ему неожиданный смысл и качество. Предвкушение возможности щекотало нервы. Если бы она переросла в стопроцентную уверенность, никакой связи с прошлым Родион не почувствовал бы несмотря на сходство Дины с Агатой.
Хорошо бы это девочка осталась с ним навсегда. Хорошо бы ему дойти, куда он забыл дорогу, заблудившись в житейском море. Но он боялся. Он мучительно боялся, что Дина чувствует к нему как раз то, что он тогда – к Агате. Она еще так молода, у нее вся жизнь впереди, она талантлива и вероятно хочет проявить себя не как жена и мать – по крайней мере, сейчас. На что ей стареющий рекон, решающий за ее счет свои проблемы, изживающий скелетов в шкафу и призраков прошлого? Его знакомый по тусовке, старше на два года, пленился девочкой, лет на пять моложе Динки. И долго они встречались всем на удивление. А потом эта Маша послала этого Лешу куда подальше, поступила в институт, устроила свою жизнь. А он страдал. У него взрослая дочь от первого брака, преклонение перед наукой и пованивающая ненависть к православным, которая раньше не давала о себе знать, но после разрыва с Машей он стал циником. Глядя на этот пример, Родька тешил себя мыслью, что у них с Динкой не такая ощутимая разница в возрасте – оказалось, они смотрели одни и те же фильмы и любили одни и те же мультики, хоть и принадлежали к разным поколениям. Он просто застал чуть больше советского, а она чуть больше американского, но стык был одинаковым. Порой она казалась ему до умиления наивной и чистой, а иногда он поражался ее мудрости и проницательности. Она замечала такое, чего другие не видели, обращала внимание на то, что большинство пропускало. И это выливалось в отнюдь не поверхностные и не инфантильные суждения о жизни и людях. Разумеется, Динкины взгляды были еще очень идеалистическими и юными, но какими же они должны быть в двадцать один год! Если в таком возрасте человек превращается в прожженного циника – наше общество неизлечимо больно. Он любил ее детскую улыбку и пылающий взгляд, любил и грустную задумчивость на лице и даже боль во взгляде. И с легкостью представлял ее лет через семь: уверенную, резковатую, остроумную, с оформившимся лицом, более цельную, зрелую, почти красивую. Он словно видел ее уже двенадцать лет назад…