- Почитаешь что-нибудь?
- Странно, что тебя это зацепило…
- Почему? Действительно интересная девушка. К тому же, говоришь, на меня похожа. Любопытно, какой стану я через столько лет… да и вообще… для меня певчий в храме – что-то недосягаемое. Ксюша говорит, они несут себя над всеми. Я, правда, не заметила такого в нашем – у нас деревня, а в городских особо не бывала.
Родион принес ноутбук и поставил на стол, убрав несколько вечных кружек. Стекла трещали от ветра, и даже внятный голос Родиона не мог перекрыть его свиста.
Некоторые тексты Агаты поразили Дину поэтичностью. Четко, красиво, ничего лишнего, немного иронично и чувствуется, что человек давно живет духовной жизнью и глубоко ее осмысляет.
- А посмотреть на нее можно?
- Можно, - Родька развернул ноутбук.
Динка ничего не понимала в женской красоте, но, пожалуй, не назвала бы Агату именно красивой. Она была эффектной. В ней есть что-то обращающее на себя внимание, но уже не колючее. Открытая улыбка, умные глаза – причем, совсем не заметно косоглазия. Она смотрела в объектив прямо и пронзительно. Из-под шапки выглядывали каштановые кудри.
- Все-таки верующие женщины удивительны, я давно заметила, - прокомментировала Динка, - у них такие лица, что косметики не надо, выглядят моложе своих лет и будто светятся. Даже старушки.
Динка не знала, как вести себя. С одной стороны, хотелось поблагодарить Родиона за откровенность, за интересный рассказ, за назидание, пусть он к этому совершенно не стремился и не ведал, как отзовутся в ее душе его слова. А с другой – страшно было тормошить его. Явно, эта рана до конца затянулась. Хоть он и утверждает, что никакой раны нет, но с ним что-то произошло. Он ушел в себя и потерял контакт с внешним миром. Быть может, погрузился в водоворот воспоминаний. А может, его утомил долгий рассказ или он еще не привык к мысли, что выразил словами то, чего никому полностью не рассказывал.
Он закрыл ноутбук и какое-то время сидел молча, глядя сквозь стену. Дина боялась пошевелиться, боялась вздохнуть слишком громко. Давно она не чувствовала такого трепета к чужой жизни - не к боли, а к прошлому.
- Динуль, не принимай на свой счет, - Родька откинулся на спину рядом с ней, - я попробую тебе объяснить, что стряслось, когда сам осознаю. Вообще, хорошо стало. Спасибо, что выслушала.
- Я бы тебя целыми днями слушала! Правда, меня интересует и кое-что другое. Но не знаю, стоит ли сейчас об этом…
- А почему нет? – он улыбнулся.
- О духовной жизни.
- Что ж… было бы о чем рассказать! Но увы…
- Она в твоем сознании так и не оторвалась от Агаты?
- Не то что бы… просто я забил на все. Ты будешь разочарована. А мне этого не хочется!
- Брось! Ты со мной ведь не для того, чтобы строить из себя героя!
- Каждому мужчине хочется быть героем в глазах любимой женщины. А тут – забил. И говорю это тебе, чье сердце пламенеет…
- Что значит забил? Почему? Как это происходило?
Он встал. Просторная кухня стала мала, а кнопка электрочайника не ахти какое успокоительное.
- Ты – девушка-атмосфера. Мне кажется, с тобой даже истукан заговорит о своих проблемах. Возможно, и слезу пустит. Я не встречал человека, который так умеет слушать.
- А я встречала людей, которые заговаривают зубы не хуже тебя.
- Ой! Ой! Меня разоблачили! Какой позор! Между прочим, я не лгу.
- Ладно, прости. Не буду больше доставать. Захочешь – расскажешь.
Он поделился с Динкой неожиданной мыслью: а может, потому он и омертвел душою, что захлопнулся в этой коросте и от самого себя отмахивался? Ведь мог извлечь из этой любви, из встречи с Агатой гораздо больше и к чему-то прийти, но… забил. Действительно, как? Агата бросалась тогда такими фразами, смысл которых начинал понимать годы спустя. Например, что уныние и печаль – вещи разные. И следствием глубочайшего уныния является стремление развлекаться, жить в сумасшедшем ритме. Непереносимость одиночества и раздражительность на ровном месте.