Теперь ее грела мысль, что Господь и ее не зря привел в Родькину жизнь. Может быть, она станет именно тем человеком, который поможет ему обрести веру? Ведь он так и не позволил вызреть в своей душе. И это будет уже никак не связано с Агатой. Быть может именно она – с восторгом неофита – зажжет его этой верой? Для Ксении богословие становится профессией, а Яна, похоже, перегорает: одно время она так активно жила церковной жизнью, что та стала превращаться в рутину. Дина пока и представить себе такого не могла, боялась этого и жалела подругу. Ей очень хотелось верить, что и Родиону их общение что-то дает, а не только она получает все мыслимые блага, или попросту использует его, как он предполагал в начале.
На улице холодно, в институте шумно. Все носятся, орут, парятся, из-за чего скандалят. Динка ощутила почти физическую тошноту и мучительно захотела сбежать, но после практики появились формальности, которые нужно уладить. Слава Богу, сессия не в январе как обычно, а в феврале – как у выпускников. Скоро она станет свободным человеком.
- Не могу дождаться, когда можно будет прийти домой и не трахать мозг тупыми заданиями! – верещала сокурсница по прозвищу Селести. Мало того, что небесное создание выражалось на редкость приземлено, так еще и не о себе говорило: за пять лет Динка не замечала за ней сколько-нибудь серьезной работы мозга и переживаний по поводу учебы. Селести полгода не появлялась и «напрягалась» только на сессии. Однако теперь зачастит: переехала поближе к вузу, даже дорогу переходить не надо. Видимо, она не изменила своему принципу и в масштабах более серьезных, чем от сессии до сессии: четыре с половиной года можно было не напрягаться, а напоследок – так уж и быть.
Вернувшись домой, Дина упала на диван и проспала до семи вечера, пока не позвонил Родион. Но встретиться сегодня не получалось: ей надо кое-что доделать к зачету по практике и отшлифовать статью. Мучительно хотелось послать все подальше и приехать к нему или попросить его заехать за ней, но она и так запустила учебу. Даже начала понимать сестру, которая из-за любви чуть институт не бросила, если бы ни папа. Мама с обезумевшей дочерью справиться уже не могла.
- Какие новости, солнц? – поинтересовалась девушка.
- Я увольняюсь, - вздохнули в трубке.
Дина ахнула. Спрашивать ничего не пришлось, Родька сам рассказал. Начал издалека: назревало, мол, все давно, школа надоела, история никому не нужна, надо двигаться дальше, а для себя развиваться уже не хочется. Однако, Родион нуждался в решающем пинке. Оный дала директриса, насмерть вступившаяся за нерадивую медалистку. За Алину Прохорову, конечно. Родион был бы страшно рад выставить ей оценки, если бы она потрудилась появляться и отвечать материал.
- Она сказала, что как ни появится, вы всегда заняты. Я, конечно, понимаю, Родион Евгеньевич, что ваша личная жизнь никого не касается, но и вы, пожалуйста, не делайте из школы дом свиданий.
Родион сразу вспомнил свою оплошность с незакрытой дверью, но этого оказалось мало. По мнению директрисы, Родькина пассия сама, вероятно, школьница – он-де на глазах всего народа целовался с ней в школьном дворе, как ни стыдно! А что Константин Викторович курил с ребятами в том же дворе – ничего? Но, разумеется, приплетать сюда других педагогов он бы не стал. Да и винить некого – сам наворочал.
Впрочем, увольнять его директриса не собиралась. Помотать нервы – святая обязанность педагога, особенно советского образца. Однако воспитательная работа не удалась. Родион написал заявление, не слишком посыпая голову пеплом, и вышел из кабинета директора с небывалым облегчением.
- Знаешь, как гора с плеч, извини за банальность! – он смеялся в трубку. – Давно пора было это сделать, да все не решался.
- Ну, еще пару недель, наверное, поработаешь, как положено?
- Естественно. До нового года. Сейчас начну искать работу. Хочется заняться чем-то принципиально другим. Устал от учительства. Неблагодарное дело.
Они проболтали еще полчаса и не могли наговориться. Дина пыталась по ходу править статью, но получалось плохо. За дверью с боевым кличем бегала Златка, за ней – Лера, а голоса родителей и телевизор уже не слышны. До наступления холодов Дина включала в комнате музыку, а сама выходила на балкон и закрывала дверцу. Папа приделал ручку с обратной стороны, так что получалась еще одна комнатка, где можно спокойно болтать по телефону, и шумы доносились только с улицы. Сейчас на балконе не посидишь.