За день до похорон Дина с Дэном хотели сделать флюорографию – институт обязал напоследок. Но Дэн ударился головой в ванной, все плывет перед глазами. Как он умудряется всюду головой биться? Впрочем, никуда Динке ехать не хотелось, тем более по больницам. Вообще ничего не хотелось.
Отпевал бабушку отец Олег и высокая полноватая женщина из храма. Приехала бабушкина младшая сестра с внучкой. Чем-то ей батюшка не угодил – деда отпевал другой, тот ей больше понравился. Дед умер, когда Динке не исполнилось восьми, на отпевании она не была, да если бы и была, теперь бы не вспомнила батюшку. Она вообще их в детстве не видела. Мельком и издали – приходил какой-то в детсад, окропил святой водой из дверного проема и исчез. Даже разглядеть не успели. В церковь родители не ходили и Динку не водили.
Дальше сценарий откатанный: кладбище, трапеза, по домам. Точнее, мама осталась в бабушкиной квартире – слава Богу, с Лерой и Златой, которой очень нравилось у крестной, живущей по соседству.
Впервые за долгое время Дина осталась одна дома. И как ни страшно себе признаться, хорошо провела время. Личное пространство расширилось, можно поговорить с собой вслух, почитать, попить чая в любой комнате. Как редко в последнее время она бывает одна! Даже в собственной комнате, в городе, в транспорте. Родька настолько заполнил ее жизнь…. И ведь не утомлял, хотя раньше она бы в такое не поверила. Но сейчас даже его не надо. Она давно почувствовала перемены в душе, но до сих пор не успела их осмыслить, прислушаться к себе, разложить по полочкам. Важный год, неповторимый этап: летом она окончит институт. Любовь впервые взаимна и серьезна, надо что-то решать. Хочется многое сформулировать, расплести клубок. Хочется ясности и привычной точности выражения мысли.
Вера – это верность и доверие. Верность до мученичества, а доверие – в каждой мелочи. На рождественской исповеди она покаялась в страхе перед будущим, который идентифицировала как грех после Ксюшиной фразы: кроме страха Божьего никакой страх не оправдан.
- Вера вам нужна, - сказал тогда батюшка, - вера и все.
И как отрезало. Никакого страха, никакого будущего. Довольно для каждого дня своей заботы. Объяснить бы это отцу и Родьке! Но не объяснишь – это надо ощутить всем естеством. Но до этого мужчины никак не снизойдут.
А Родион? Что в нем изменилось после причастия? Он ведь так ничего и не высказал, не поделился. Хотя, очевидно, стал спокойнее и радостнее. Быть может, только для Дины очевидно, а сам ничего не заметил, не почувствовал и даже не понял, что сделал? Такое утаил от нее – может, перед Богом открылся? Только ей от этого не легче. Как дальше строить отношения? И строить ли?
По прошествии времени весть о его первой семье казалась не такой удручающей. В свете последних событий больше удручала догадка о причастии: не пошел ли он на это, чтоб успокоить и обнадежить Дину? Поведешься и будешь как мать – ходить в церковь и терпеть насмешки мужа, который в отличие от нее, атеистки и комсомолки, «всегда верил». Ладно, отец – может, еще и дойдет, вода камень точит. А в Родькиных скоростях какой-то подвох. Да еще эта Агата. Порой хотелось разломить его голову, залезть туда и выяснить все раз и навсегда. Наверное, с ней любящие люди так же мучаются – она только в творчестве выражает себя целиком, но кто кроме подруг это читает? Кроме Ксении. У Яны своя жизнь, Майкл, чужие паранойи ее не волнуют, хоть она и не признается.
Родька – такой общительный, искрометный, всеми любимый – о себе говорит еще меньше, чем Дина. Люди ему интересны – он из самого поверхностного общения умудряется вытянуть такое, что диву даешься. Вот кому книги писать! Как он ловко хватает отличительные черты, опирается на важные детали, несколькими фразами обрисовывает колоритнейшие портреты! Дину восхищало это Родькино умение, но вместе с тем все чаще ей становилось его жалко. Ведь о нем никто ничего не знал, по-настоящему близких друзей у него почти нет, и, пожалуй, его недооценивали. Бог знает, сколько шрамов на его душе, сколько историй он носит в себе и почему-то не делится ими ни с кем.
Дина покружилась по залу, отражаясь в дверном зеркале. Неужели когда-то она уйдет отсюда? Неужели совсем скоро эта квартира, ставшая тюрьмой почти год назад, перестанет быть ее домом? До лета все ясно, а потом? Каждый день вставать в семь утра, бежать на остановку, брать на абордаж транспорт, приезжать на работу, видеть рожи коллег, отсиживать многострадальный зад и маяться в неудобных тряпках, питаться химией или бутербродами?