А тут он. Старше, но живее. Казалось бы, наоборот, молодость учит радоваться жизни заскучавшую зрелость. Родион в чем-то большой ребенок с доверчивыми глазами, нереальными прожектами, планами, верой. Почему она превратилась в старуху в неполные двадцать два?
Ужинали на кухне, вопреки традиции сидеть на ковре в Дининой комнате. Впрочем, слегка захмелев от принесенного Родькой вина, перебрались туда. Слушали сборники, записанные Диной и составляющие минимум ее коллекции.
Разница в возрасте – не просто математическая разница в сумме прожитых лет, как прочла недавно в книге. Это разница в опыте, в том числе отношений. Разница в иллюзиях, которые нужны для счастья едва ли не больше, чем реальность. Родька признавался, что в ее возрасте был окружен ими куда плотнее и, как ни странно, был более недосягаем для мира именно благодаря заблуждениям. На его взгляд, разница ничтожна. Для Дины это полжизни. Когда Родион учился в институте, она еще собирала вкладыши от жвачки «Лав из» и смотрела «Элен и ребят». Даже он иногда поглядывал, потому что там рок. Запретное слово! А она этого не понимала. Середину девяностых оба хорошо помнили, но по-разному. Он – досадную тягомотину попсы из каждого ларька, почти смерть этого самого запретного, едва рожденного рока, первое путешествие с дедом, поездки в Оптину с ночевкой, «Ведьмака», песни под гитару, сокурсниц в коротких юбках, вязанных джемперах и с тонной косметики на лицах. Турецкие кожаные куртки и разборки. Убить могли за перстенек, за магнитофон.
А Дина помнит чупа-чупсы и порошковые напитки, диснеевские мультики на полчаса и моду на английский, журналы для подростков с не в меру откровенными фотографиями и постановлением «это делают все». Запад смотрел на нас ровно столько, сколько нужно, чтобы дать нам почувствовать себя убогими и зависимыми. Из музыки – либо непробиваемый тяжеляк, либо слащавая фонограммная карамель. Ничего среднего, хотя внешне таким казалось все. Идеалы рухнули, как недостроенный коммунизм. А если Бога нет, значит все можно? А если есть? Кто-то ведь нашел…
Теперь хорошо видны последствия разврата в общагах и не только. Развод на разводе, семья скоро сойдет на нет. Молодые и, кажется, здоровые женщины не могут родить хотя бы одного ребенка. А те, что рождаются, растут в половинчатых, ущербных семьях. Вырастают не хуже других, но несчастнее. Рождаются с такими недугами, о которых раньше не слышали.
То ли пост на дворе, то ли правда из-за диплома. Что-то дергает, клокочет внутри. Дина вся будто состоят из узлов. Раньше спорт и музыка помогали справиться с этим состоянием. Раньше она была одна. а теперь Родион рядом и у него всегда есть слова утешения. То самое мужское рацио, по которому порой голодаешь.
В глазах темнело от его поцелуев, и все труднее отличать реальность от забытья. Да еще вино… надо было обойтись без него, все-таки пост. Там, за горизонтом, маячит пугающая взрослая жизнь. И только он знает все ее страхи, пусть и не в полной мере понимает. Только он может их разделить и даже прогнать. И он, конечно, почувствует, что этот поиск опоры и утешения перерос в нечто большее. Так надоело стыдиться своего естества, этого нормального желания! Дина тянулась к нему без опасений – они же все обсудили еще осенью, когда она впервые осталась у него ночевать. Он же все понимает, не то, что Янин Майкл.
Ксюша как-то сказала: само желание естественно. Мы не можем не выражать любовь телом, ведь мы люди, и к Богу приходить должны тоже телом. И без Его Тела и Крови не жизнь.
* * *
При всей общности, они – параллельные вселенные. Дина – другое поколение, другой мир, хоть и пересекающийся с его, таким знакомым и болезненно ностальгическим. Многое хочется забыть, но вспоминаешь с грустной улыбкой. У нее есть идеалы, она знает, как жить. И Родион порой жаждал припасть к этому живому источнику, напитаться верой, которую силился в себе разбудить, но не чувствовал. Временами же Динкина идейность раздражала. Хотелось привычной жизни и привычных удовольствий.