– Ну… вот так, – отвечаю я, пожимая плечами.
Я не знаю, можно ли доверять ей, хоть и очень бы этого хотел. Но рисковать нельзя, так что все свои мысли держу при себе. Мама не участвует в делах отца и вмешивается лишь тогда, когда ему нужна какая-то юридическая помощь, но я не исключаю, что ей обо всём известно, только вот она никогда ничего мне не расскажет всё равно.
– Это очень некрасиво с её стороны. Честно говоря, я думала, что вы расстались, потому что она давно у нас не появлялась, поэтому я и не спрашивала у тебя ничего о ней, – говорит она, поглаживая меня по спине. – А всё вон как повернулось.
– Давно не была? – хмурюсь я, и мама отходит на шаг.
– Сынок, ты, правда, думаешь, что мне бы не доложили, что ты приходишь сюда с девочкой? – прищуривается она и качает головой, поражённая моей несообразительностью.
– Ну… да, – я предполагал, что ей донесли об этом, но не думал, что они делали это каждый чёртов раз. – Господи, ещё скажи, что вы камерами или прослушкой мою комнату напичкали!
– Нет, такие подробности нам не нужны, – улыбается она. – Всё-таки у тебя должно быть личное пространство.
– Ну да, как же, – отвечаю я, кивнув на листок на кровати. – И все эти доносы. Полагаю, мне пора всё-таки заняться ремонтом квартиры и съехать от вас!
– Ой, не драматизируй, пожалуйста. Один самостоятельный уже съехал, ты ещё начни мне тут эпопею с переездом!
– Алексу почти тридцать!
– Я в курсе, но для меня вы всегда будете маленькими мальчиками. А что касается этой девочки – не надо очень уж расстраиваться. Я понимаю, первая любовь, сильные чувства, но, как мы видим на практике, такие истории часто заканчиваются расставанием, и в этом нет ничего плохого, пусть проживать всё и неприятно, конечно. Но отдай девочке должное, что она честно тебе во всём призналась, пусть и сбежала не попрощавшись. Не все готовы к серьёзным и эмоциональным разговорам, попытайся её понять. Она объяснила тебе свою позицию чётко и ясно.
Тут не чётко и ясно, тут сухо и непонятно, но маме-юристу ведь это не докажешь. Письмо составлено как-то слишком официально и совсем не в духе Ники. К тому же, мама совсем Нику не знает, как и не знает о том, что её паспорт у меня. В какую такую Чехию можно улететь без паспорта?
– Да, наверное, ты права, – отвечаю я, решив подыграть ей.
– А когда было иначе?
***
– Влад, ты не поверишь, что только что случилось! – запыхавшись, говорит Эми, так тяжело дыша в трубку, будто марафон только что пробежала.
– Удиви меня, – отвечаю я, рассматривая записи с камер по всему пути следования той загадочной машины в нашем комплексе, к которым я смог получить доступ.
– Кто-то подбросил мне письмо. Будто бы от Ники. Какой же там бред, господи! Будто она переехала к родственникам каким-то в Чехию и хочет взять перерыв от общения со мной, чтобы привыкнуть и не захотеть вернуться домой. Нет, ты можешь в эту чушь поверить? Какая Чехия без паспорта? Какие родственники? Откуда им взяться там? Куда возвращаться, когда дом сгорел? – возмущается Эми. – Но это был кто-то очень похожий на Нику, если не она сама. Я увидела силуэт у почтового ящика, выбежала и даже почти догнала её, но она в машину запрыгнула, что неподалёку была, и с кем-то уехала. Ни черта не понимаю!
Я сам понимаю не многим больше, но ясно одно – в доме, скорее всего, сожгли кого-то другого, раз эта актриса так пыталась выдать себя за Нику, и есть надежда, что она всё-таки жива. Осознаю, что будь это идея Ники, письмо бы составили по-другому, ведь она прекрасно знает, что паспорт остался в теперь уже сгоревшем доме. Если только у неё не было поддельных документов, но тогда я совсем не понимаю мотивов её поступков.
Рассказываю всё, что произошло со мной за сегодня Эми, и мы приходим к выводу, что нас пытаются одурачить, только кто и зачем – непонятно, и с этим предстоит разобраться.
Глава 17
Часть 3. Ника
Тишина, нарушаемая лишь редкими скрипами дверей и приглушенными голосами в коридоре, оглушает, пока я лежу на скрипучей металлической кровати с жестким матрасом – это единственный предмет мебели в комнате с холодными серыми стенами, лишёнными даже намёка на уют. Сквозь закрытое плотной шторой окно с решётками сюда не попадает и капля лунного света, и лишь прибитая под самым потолком лампа тускло освещает мою тюрьму. Здесь холодно и одеяло не спасает, так что я прижимаю колени к груди в надежде хоть немного согреться. Ощущение безысходности и одиночества пронизывает каждый уголок этой палаты, словно поглощая последние проблески надежды. Здесь, в этом мрачном и безликом месте, я чувствую себя обречённой на бесполезное существование, и не знаю, как вырваться из кошмара наяву.