О нашей семье всегда много чего писали, но я оставался для них тёмной скучной лошадкой, и почти всегда журналисты проходились по Алексу или родителям. Мама отслеживала всё это, и большую часть статей ей всё-таки удавалось заставить их удалить, чем, мне кажется, она их только раззадоривала. Парочку журналистов даже засудила, так что у них особая «любовь» к ней, но сейчас они не позволяют себе ничего, кроме двояких высказываний. Полагаю, огромные штрафы и огласка их дел всё-таки пыл усмирили. Сейчас я бы многое отдал за то, чтобы обо мне не знал вообще никто. Ходить по коридорам под шёпот за спиной и странные взгляды удовольствия не доставляет.
– Я знаю, но ты же понимаешь, что ничего с этим поделать не могу. Не кидаться же на каждого, так только хуже будет.
– Выбираешь стратегию королевской семьи: «Никогда не жалуйся, никогда не объясняйся»? – усмехается Эми.
– Это лучшее, что можно сделать. Поговорят и забудут. Как поиски?
– Глухо. И к клиникам тем, что построены на участках, о которых ты говорил, не придраться. Оно и понятно, раз там реабилитируют зависимых деток богачей. Им выгодно делать всё, чтобы репутация была безупречной и никакие данные не утекли. Но раз мы знаем, что к этому месту отношение имеют и твой отец, и Белов…ты не думаешь, что Нику могли спрятать там? Хотя мне всё сложнее верить в то, что она жива…
– Она жива, Эми! – говорю я, прерывая её траурные мысли.
– Хорошо, пусть так. Если её не вывезли как-то из страны, то, может, она где-то там? А что, подобраться туда никак нельзя – идеальное место, чтобы заставить кого угодно просто исчезнуть. Ещё можно кормить лекарствами и закрыть в какой-нибудь камере. Надо как-то попасть туда и разведать обстановку, может, жучки подбросить, если от них толк будет, да и хотя бы просто посмотреть, что это место из себя представляет?
Об этом я как-то не подумал. Все мои мысли были лишь о том, что реабилитационный центр – прикрытие для бизнеса по торговле органами. Там ведь целый комплекс зданий и одно из них легко может быть логовом докторов-мясников. Не на тех же складах, что мы изучали вначале, в конце концов, операции они проводят. Но мысль о том, что в этом реабилитационном центре, вероятно, прячут Нику, я как-то совсем упустил. Только вот попасть туда просто так не получится, да и сами мы этого сделать не сможем – отцу или Белову обязательно доложат о нашем визите и они поймут, что никто ситуацию с пропажей Ники не отпустил и не поверил в этот спектакль с переездом. Ехать в открытую – не вариант, а пробраться тайно на территорию не выйдет, потому что она очень хорошо охраняется. Мы всё-таки не профессиональные шпионы и такое нам не под силу.
Пытаемся взломать их систему защиты, но кто-то серьёзно потрудился над ней и пока обойти её не получается. Жучки в доме Белова тоже никакой пользы не принесли – он никогда не говорит о делах за пределами кабинета, а туда из-за кодовых замков на двери проникнуть не могла даже София. Остаётся их дом в Бирмингеме, который мы ещё не обследовали. София рассказала мне, с какой стороны лучше подъехать, где живёт смотритель, отдала ключи, и я всё ждал подходящего момента для поездки туда. Вписался в университетские соревнования по теннису, что ежегодно проходят в Бирмингеме, и пришлось ждать январь.
Ожидание – худшая из пыток, но любое неверное движение приведёт к краху, и мы с Эми это прекрасно понимаем. Всё это время мы не сидим сложа руки на кленки, а продолжаем искать Нику и Олли, но они будто растворились в воздухе.
На соревнования я еду на своей машине и заглядываю в наш загородный дом, чтобы там в домике для спортивного снаряжения оставить поддельные паспорта для меня, Олли и Ники. У охраны подозрений не вызываю, потому что увожу оттуда оду из своих ракеток на соревнования. Все два дня с трудом заставляю себя сосредоточиться на играх, но приношу команде очки, обыграв обоих соперников. Мы с Алексом с детства ходили в теннисную школу, так что меня взяли в команду, хоть я и не состою в университетском клубе. Им всё равно двух игроков не хватало, так что после первого просмотра меня записали в лист на выездные соревнования. Было приятно увидеть, как скептицизм растаял на лицах людей, считавших, что меня записали, потому что папа заплатил за это место. Господи, когда-нибудь люди начнут мыслить не так узко, но, думаю, я до этого золотого времени не доживу.