– У тебя вся одежда промокла, – отмечает она, успокоившись.
– Высохнет. Но если ты не против, я бы её снял – липнет неприятно к телу.
– Почему я должна быть против?
– Не знаю, ты ведь не захотела, чтобы я присоединился к тебе. Вломиться пришлось, когда услышал тут грохот, но…
– Я не хотела, чтобы ты снова видел все эти синяки, – отвечает Ника, и прикрывает рёбра руками.
Удобно взять моё же предположение и им от меня отбиваться. В этом тоже может быть доля правды, но я уверен, что она скрывает что-то ещё.
– Но дело же не только в них? Я тебе их каждый день у Марты обрабатывал. Не в душе, но всё равно. Ты можешь рассказать мне, что случилось, и это останется между нами, обещаю.
Она жуёт губы и смотрит в пол, а я пользуюсь случаем и стягиваю мокрую одежду. Не хочу давить на неё, но ситуация выходит из-под контроля, а я не знаю, как реагировать и чего ожидать. И она рассказывает про свой первый душ там, про то, как ей вообще не оставляли личного пространства, отчего я понимаю, почему она перестала при мне переодеваться – единственным исключением был первый вечер в доме Марты – и отказывалась вместе идти в душ, хотя это никогда не было проблемой прежде. Хочется найти каждого ублюдка и всадить ему в череп пару пуль. И пусть в нашей семье я всегда был гуманистом, сейчас от этого и капли не осталось. Уроды упивались своей властью, и было бы неплохо дать им их же пилюли.
– Теперь этого не будет, слышишь? Никто и никогда больше так с тобой не поступит. Ты в безопасности здесь. Хочешь переодеваться в другой комнате? Хорошо. Я могу и в спальне другой спать, если тебе так будет спокойнее.
– Не надо, я… Не настолько всё плохо. Просто всё так навалилось, а тут ещё этот гель и я будто туда перенеслась опять.
– Я выброшу этот гель и прослежу, чтобы больше ничего хвойного здесь не было. Ты только не закрывайся от меня, ладно? В смысле, если тебя что-то тревожит, сразу же говори. Любая мелочь, еда, любой запах, да что угодно.
Теперь она совсем успокоилась и на лице появилась моя любимая безмятежная улыбка, по которой я скучал.
– Ладно. Иногда мне кажется, что я тебя не заслуживаю. Или что ты не настоящий.
– Да брось! Это мне с тобой повезло, – отвечаю я и убираю прилипшую к её щеке прядь волос ей за ухо. – Можно тебя поцеловать?
– Можно, – ещё шире улыбается она и сама тянется ко мне, накрывая мои губы своими.
Глава 33
Когда Ника засыпает, я медленно выбираюсь из кровати, одеваюсь и иду искать маму. Мне придётся нарушить обещание и рассказать о её зависимости, потому что я совсем не понимаю, как нам действовать и чем я могу помочь. Она просыпалась от кошмаров каждую ночь, когда мы жили у Марты. Иногда её так трясло, что Марте приходилось какие-то уколы ставить, иначе она не успокаивалась. Это выматывало меня. Нет, не из-за того, что приходилось просыпаться – это пустяки, а потому что тяжело смотреть на любимого человека в таком состоянии и осознавать, что я бессилен в этой ситуации. Она плохо спит, плохо ест, её нервная система расшатана. По-хорошему нужен врач, но на моё предложение пригласить сюда психиатра или хотя бы психолога она ответила отказом и снова чуть не рухнула от паники. И глядя на то, как остро Ника теперь реагирует на любое давление, пришлось пообещать, что никого из них здесь не будет. Но сидеть и ждать, пока ей станет хуже, я тоже не собираюсь.
Нахожу маму внизу с ноутбуком, и она сразу же прекращает работу, готовая меня выслушать. Пересказываю ей то, что мы рассказали отцу, и она почти багровеет, когда слышит фамилию доктора Кейн.
– Я убью её собственными руками! – мама ударяет кулаком по столу, теряя самообладание.
В её глазах плещется ярость, что бывает редко. Обычно она хладнокровно выстраивает план действий и спокойно следует ему шаг за шагом.
– Не доверяешь папе?
– Дело не в доверии. Хочу видеть, как жизнь капля за каплей будет покидать тело этой психопатки. Она ненормальная, ты же понимаешь? Тебя за своего сына принять, а бедной девочке такой ад устроить!
Здесь я разделяю её чувства. Когда-то мы с Никой сами подробно разбирали ад, описанный Данте Алигьери, а Кейн устроила его наяву. Никогда не приветствовал насилие, особенно над женщинами, но для этой особы моя посеревшая мораль решила сделать исключение. Тюрьма или психушка – недостаточное наказание для неё.