Было очень жарко. Непривычный к такой жаре северянин Рико обливался потом и представлял себе каково сейчас дерущимся. В тенёк бы да студёной родниковой воды. Но бой продолжался. Оба рыцаря, казалось ничуть не устали. Поджарый воеводинец показывал чудеса ловкости. Но и Иштван не уступал ему. Таких частых ударов мечём Рико ещё не приходилось видеть. Трудно было понять, кто наступает, а кто защищается - столь равными были противники. Поединок затягивался, и солнце пекло всё жестче. Те кто стоял ближе к сражающимся видели, как с длинных усов Томашевича капает пот. Как Иштван не задыхается в своём "горшке" было вообще непонятно. И тут воеводинец нанёс сокрушающий и быстрый удар по шлему противника. Шлем треснул и смялся, а сам Верховный Маршал отлетел шагов на пять и начал пятиться ползком, мотая головой и пытаясь сбросить разрубленный "горшок". Томашевич медленно наступал. Если бы Рико оказался на месте Иштвана, то увидел бы как горят чёрные глаза горца - казалось, вот-вот вспыхнет сталь от этого взгляда.
- Признай свою ложь, Иштван, и я пощажу тебя! - прокричал он, тяжело дыша.
Но в этот момент произошло нечто странное: яркий луч ударил в глаза воеводинцу (правда луч этот никто из зрителей не увидел). Иштван вскочил, словно и не получал оглушающего удара. Томашевич успел отскочить от солнечного зайчика, но, потеряв выгодную позицию, отразить меч Иштвана уже не смог. Однако не упал. Только сюрко у него на животе начало быстро темнеть. Воеводинец словно бы не замечал этого. С воинственным кличем он снова атаковал.
Теперь Воислав не столько стремился защищаться от ударов Иштвана, сколько поразить его самого. Маршал повидал достаточно ран, чтобы понять: смертельную уже получил. Он дрался не за свою свободу, жизнь и честь. Его кровь и кровь Иштвана должны смыть позор и клевету с его гвардии, с его родины, с его погибших племянников - сыновей его брата, сыновей женщины, которую он будет любить до последнего вздоха. Но происходило нечто странное - Томашевич чувствовал, как меч его бесшумно отскакивал от тела врага, не причиняя тому ни малейшего вреда. Вокруг же воеводинца земля обагрялась кровью. В конце концов он получил удар по правой руке, кисть беспомощно повисла и выронила меч. И всё равно Томашевич не растерялся: уклонившись от клинка противника, он здоровой левой рукой перехватил его руку и хитрым приёмом с подножкой повалил Иштвана на землю.
Они боролись на земле, катаясь и оставляя кровавые следы на белом гравии. Во время турнира столь яростной схватки не увидишь. Зрители замерли. Наконец Иштван подмял под себя ослабевшего воеводинца, оглушил его тяжёлым кулаком, вскочил, схватил меч и приставил его к горлу побеждённого. Но Томашевичу было уже всё равно. Сердце Маршала Воеводины больше не билось.
Едва Иштван поднял руку вверх в знак победы, как королева ни с того ни с сего упала в обморок.
Вечером схватили Шестича. Ему нечего было сказать - столь невероятным было обвинение. Но не мог он назвать истинную причину своей самоволки. Обидно, конечно, но сам виноват - не то время выбрал для дел сердечных. И не мог он оправдаться, не мог подставить ту у которой был во время убийства. А она и не узнает ничего.
ГЛАВА 7
Просыпаться было неприятно, но Юна ничего не могла с собой поделать. Чувствовала она себя преотвратительно: болела и стреляла голова, болели и пекли ожоги, но лицо немного "уменьшилось", губы стали лучше слушаться, а глаза -- шире открываться. Всё время что-то мешало, что-то раздражало. Так повернёшься - плохо, этак - тоже не сладко. И на душе тревожно. Что будет с ней? Что происходит в Лофотене? Вернётся ли чухонец и какие вести он принесёт. И главное: один ли он пожалует.
Старушка разговорчивостью не страдала. Но и не спрашивала ничего. Только меняла повязки, мазала ожоги какими-то мазями, кормила бульоном из птицы или зайчатины да травяными отварами.
Огромный серый Оками, казалось, охранял её. За ним было любопытно наблюдать, и главное, он хоть немного отвлекал её от тревожных мыслей. Смотрел волк умным, понимающим взглядом, будто человек. Порой и движения и выражение мохнатой серой морды казались совсем человеческими. Хозяйку свою Оками понимал с полуслова. И ещё, словно охотничья собака, приносил из лесу зайцев. А то и птицу из какой-нибудь окрестной деревеньки. За птицу Убсу ругала, хотя и не слишком строго. Волк виновато поджимал хвост, виновато опускал чёрный влажный нос и прижимал уши, а глаза то озорные! Из коротких разговоров с ягой Юна узнала, что Оками не чистокровный волк - потому и домашний такой.