Старуха шаркающим шагом двинулась к дверному проему, завешенному куском мешковины.
— Вечно тащит в дом что ни попадя, — бормотала она недовольно. — За мной иди, коль явилась.
Глава 2
В небольшой комнате почти не было мебели. Широкая лавка у стола, заваленного горой трав, заставленного маленькими и большими глиняными мисками, кувшинами, склянками. Среди них притулилась чадящая лампа.
В углу между пышущей жаром печью и стеной сложены под завязку набитые мешки, рядом с ними трехногий табурет и деревянная кадушка.
— Сядь, — приказным тоном сказала старуха.
Я послушно опустилась на лавку, обняла себя руками. Горанова бабка прошаркала к печи, прихватив по пути полотенце, сняла с плиты котелок и водрузила его на стол. Из-за нервного перевозбуждения я не чувствовала голода, но, когда ноздрей коснулся аромат сливочной каши, рот наполнился слюной.
Просить еды я не стала. Выжидала молча, напряженно следя за старухой. Та накрыла котелок полотенцем, сдвинула его к краю стола и принялась шинковать пучок травы, названия которой я не знала. Да я и в травах-то не разбиралась, но слышала, что деревенские целительницы пользуются только ими. Никаких порошков, произведенных на фабриках, они не признают, хотя прогресс давно шагнул вперед и облегчил жизнь врачам, создав по-настоящему легкие пути к излечению множества болезней.
— Я уйду утром, — пообещала я, чтобы задобрить бабушку.
Та зыркнула на меня исподлобья — как ледяной водой окатила.
«Не смей ей врать», — предупреждал Горан. А я только что это сделала. Уходить же не собиралась.
— Что делала на берегу? — Старуха вернулась к печи, поставила на плиту маленький казанок и бросила в него горсть травы. Долила воду, помешала.
— В море упала, нахлебалась воды, отключилась. Очнулась уже в этих краях. Течением принесло…
— Упала? — перебила она, обернувшись на меня. — Или сама прыгнула?
Я поерзала на лавке, борясь с желанием покинуть негостеприимный дом. Все равно же выгонят отсюда, потому что я не могу сказать правду! Под страхом смерти не могу!
— Ты вот что, девочка, уразумей: в этих стенах ни капли вранья я не потерплю. Внук притащил тебя сюда, потому что добрый. Он всякую падаль тащит, жалко ему вас, заблудших. Что глазами хлопаешь? Сюда никто по своей воле не приходит. Ни один человек с хоть каплей чистого разума в наши края не забредает. Беженцы да преступники, и те через тайгу бегом проносятся.
Я вздрогнула. К преступникам я себя отнести не могла, хотя у короля на этот счет другое мнение. Новый государь, пришедший к власти десять лет назад, всех подобных мне записал в преступники и приказал отловить.
С тех пор мир перестал быть прежним.
Перед внутренним взором полыхал огонь, такой жаркий, словно наяву. Истошный крик матери резанул слух. Я визжала, плакала, вырывалась из рук отца и тянулась к маме через ревущую огненную стену. Обожглась, конечно. На ногах остались шрамы как напоминание о первой в мире судной ночи, о начале которой наша маленькая семья не подозревала.
Я мотнула головой, прогоняя тошные воспоминания, и спрятала ноги под лавку.
— Признавайся, что натворила?
Не лгать. Главное, не лгать.
— Украла… кошель, — хриплым от волнения голосом призналась я.
Это не было ложью: вчерашней ночью я на самом деле обворовала пьянчугу, свалившегося на тротуар. В кошеле нашлась бумажка с адресом, и я собиралась вернуть ему все деньги до последнего медяка сразу, как только получу расчет в таверне.
— Я не воровка, — поспешно оправдалась я. — Моей подруге нужны лекарства, постоянно, каждый день. Я работала в таверне, хозяин которой самый прижимистый жмот из всех, кого я только встречала в жизни. Он задерживал жалование, часто не доплачивал, а Ланке нужны лекарства, понимаете? Умрет она без них.
Правда умрет. И то, что я сбежала, лишь приблизило Ланку к кончине: в одиночку ей на лечение никогда не заработать. Но у меня не было выбора, да и Ланка рыдала, умоляла покинуть город, пока ищейки не дошли до района, в котором мы жили.
Я пообещала ей вернуться, рванула через окно в спальне, одетая в одно ночное платье, и вихрем унеслась в лес, через болота, а там меня настиг Роланд.
— Пей.
Передо мной на столе возникла кружка с горячим отваром. Пахнуло горечью полыни, я поморщилась, но глотнула. На вкус отвар оказался еще хуже, но мышцы почти сразу расслабились, колени перестали дрожать. Еще несколько глотков, и в груди разлилось приятное тепло, а в теле появилась легкость.