— Нет, — с добрым выражением лица сказала она и тут же убила его хищной улыбкой. — Теперь ты дома, дорогой.
— В смысле? — И я увидел себя со стороны, в глазах моих грезилось прозрение.
— В гостях ты был тогда, мой мальчик, — потянулась Боль и положила ногу на ногу. — И еще тогда… А теперь ты дома, как я и хотела… со мной… навсегда. в многочисленной армии моих вечных поклонников.
— Но я не хочу. — Я начал пятиться, не сдвигаясь с места.
— Теперь это не имеет значения. — Боль улыбнулась торжествующей улыбкой. — Ты наконец сделал то, что сделал. И теперь поступаешь в мое вечное пользование. Я предупреждала тебя. Я пыталась открыть тебе глаза, но ты слишком упрям и предпочел оставить их закрытыми.
— Так ты… так это… — заметался я, начиная забывать слова, обозначающие то, что было уже понятно во всю доступную ширь моей души.
— Все именно так, — сладко кивнула моя прекрасная тюремщица. — Ты все правильно понял, только поздно.
— И ничего нельзя сделать?
— Теперь — нет, ты сам поставил жирную точку. Собой.
— Я…
— Ты, дорогой. Маленькая сучка долго боролась за тебя, но и она устала от твоего упрямства. И отдала тебя мне.
— Не правда, ли забавно, как поздно приходит порой понимание? В этом, наверное, — каверзнейшая каверза жизни, что как постфактум приходит к нам через прозрение.
— Это лучшая из версий ада, — сказал я, вглядываясь в совершенное лицо Боли.
— Это не ад, мой мальчик, для тебя, а для меня это просто лучшая версия.
— Мне было хорошо с тобой. — Я начал свою игру.
— Теперь так хорошо не будет. — По лицу Боли замечалось, что она все прекрасно понимает и не собирается играть со мной ни в какие игры.
— Почему?
— Тогда ты не принадлежал мне, теперь ты — моя собственность. Ты знаешь по опыту — нельзя становиться собственностью женщины, из этого получается лишь безумие. Мы не знаем, что делать с властью, потому ею злоупотребляем.
— Исполни единственное мое желание, — попросил я, неожиданно перебив ее.
— Нет. Отныне ты исполняешь мои желания, — с холодным взглядом не согласилась самая красивая женщина между землей и небом.
— Только одно… последнее… Я ведь имею право на последнее желание?
— Вообще-то нет, но — так и быть — я слушаю тебя.
— Покажи мне другие места, тут я уже был.
— Для тебя это запретно, милый. — По ее высокой груди шустро бегал некогда мой мизинец, вставленный в витую оправу и прикованный тонкой цепью к ее шее.
— Да, но я хочу только взглянуть, несколько секунд. Раз я не могу попасть туда, пусть хотя бы увижу, что там. одним глазом. Прошу тебя!
— Там нет ничего интересного.
— Позволь мне судить об этом.
— Ты был там сто раз, дурачок!
— Я бы запомнил.
— Поверь мне.
— Покажи.
Неожиданно я оказался в темноте, пронизанной мириадами кровавых клякс и точно живых пучков света. Окружающие плоскости пучились диковинными углами и выступами, зловещие шипы проступали тут и там. Истерия электронного абсолюта, как обычно, снимала столь дорогую пенку с великого множества безумных пришельцев, вьющихся в судорогах ритуальных плясок и ничего не замечающих.
Высилось очень много зеркал, как и ранее, в безумной скорости вращался золотой диск, периодически расплескивая режущие глаз оттенки алого и желтого.
Кто-то сатанически хохотал совсем рядом, но, как я ни пытался, разглядеть демонического весельчака не удавалось.
Оформилась яркая вспышка, и я вновь вернулся в белую комнату пред волшебные очи моей новой хозяйки.
— Это — ад? — недоверчиво переспросил я ее.
— Да, милый. Воплоти мысленно это в вечность, и вопросов у тебя не останется. Вечная работа на силы зла, производство без сна и отдыха энергии для пользования темными силами. Это ли не ад, мой мальчик?
— Тогда рай, — попросил я.
— Этого я не могу, — покачала она великолепной головой, на которой забавы ради собирались, чтобы опять рассыпаться и опять воплотиться во что-либо, разнообразные прически. — Эта территория закрыта для меня, ты понимаешь…
— Ты можешь описать? Ты видела?
— Нет, и нет точного описания тех мест. Скорее всего ты сам формируешь то, что ждет тебя там, и можешь в любой момент изменить действительность. Но никто не знает точно и никто не скажет наверняка.
Из глубины меня возникла и мгновенно вытянулась в полный рост сокрушительная боль, на высоких частотах и в невыносимой тональности. Она распахнула меня изнутри, будто ставни, я захлебнулся в пронзительном крике, который почему-то не прозвучал. Спустя минуту немого вопля я стек, точно сироп, к ее красивым ногам.