— Думаю, их надо уводить отсюда, для первого раза достаточно.
— Думаю, они позаботятся о себе сами.
«...тебе пора позаботиться обо мне…»
— Я устал, Сашенька, мне надоел даже пятый. Я не хочу.
«...а ведь я ошиблась...»
«...в тебе...»
— Ты неправильно сказал. Быстрее скажи что-нибудь другое.
— Не хочу.
— Передумай.
— Нет.
— Зачем ты так? Зачем тебе надо было все испортить? — Неожиданно она отстранилась.
— В смысле?
— Все было так хорошо, а ты взял и испортил. — Хитрые глаза недобро блестели.
«...не понимаю тебя...»
— Говори же что-нибудь!
«...исправь!»
Я не говорил.
— Если ты сейчас не ответишь, я сделаю то, что не хочу делать, — пригрозила Сашенька.
— Прекрати, пожалуйста.
«...не надо...»
— Знаешь, у меня сейчас ощущение, будто наши отношения — веревочка, и на ней выросли стены. Высокие. — Она увела глаза в сторону, не позволяя мне туда заглядывать.
«...с шипами...»
— Зачем ты…
«.. не понимай меня так.»
— Ничего. Я пойду туда одна.
— Пойдем вместе.
— Я поеду одна! Стены не позволят поехать туда вместе. Правда, мы можем поехать раздельно. Ты в одном такси, я в другом. И там, словно не знаем друг друга.
«...даже не будем смотреть друг на друга...»
— Я передумал. Я хочу туда, очень хочу. — Я попытался приблизиться к ней.
«...я уже там...»
Она молча отодвинулась, отстраненно улыбаясь. Настолько холодно, что меня передернуло. Стало неуютно.
— Зачем ты так? — Глаза мои мстительно прищурились.
«...веселишься, сука?»
— Стены, — тихо пояснила она. — Мне уже пора. скоро.
— Убери их.
— Не могу. — Вид нарисовался такой, будто от нее и в самом деле ничего не зависело.
«...извини...»
— Хочу, — устало процедил я.
«...извини!»
— Поздно! — Лик ее выражал сожаление. Много всяких сожалений, от вида которых на ее лице мне стало плохо.
— Извини. — Я пошел на крайность, на которую редко позволял себе идти. И с тех пор делал это еще очень много раз на один квадратный день. Создавалось ощущение, что я выговаривался за те девяносто девять случаев, когда не сказал ничего подобного.
Сашенька скучающе разглядывала свои длинные ногти.
Откуда-то снизу мозг окатило ледяным спокойствием, я резко расслабился, хотя секунду назад трепыхался в беспомощном напряжении. Глаза стали еще уже, и в минуту насильственной командой я все переосмыслил в корне и покрыл отталкивающей краской мужского цинизма. Тогда я мог совершать такие подвиги.
Точно ветром меня сорвало с проклятого балкона. Я не стал более ничего комментировать и поменял пятый уровень на четвертый.
Меня обожгло абсолютом, который теперь свирепствовал здесь. Чтобы отогнать странное ощущение победы-поражения, я влился в него со всего размаху. И через пять минут выбрался опустошенным.
Ядовитые языки звука с трудом отпускали меня, их раздвоенные кончики захлестывали тело, оставляя рваные раны не только на коже, но и на душе и в мыслях.
Странные месяцы света расплескало по сторонам, в совокупности они выглядели сотнями дьявольских ртов, истерично надо мной хохочущих оглушающим голосом музыки.
Край моего глаза опять поймал призрачное мерцание, она курсировала где-то рядом, совсем недалеко. Видела меня, но старалась, чтобы я не видел ее. Я и не стремился, пожелав покинуть измерение и на ходу вдеваясь в перемещенную когда-то на пояс майку.
Лестница, битая плитка, темный портал вновь встретили меня. Я хотел, чтобы это произошло быстро. Целился воспаленной головой глубоко прочь отсюда. Я хотел ощутить на себе тяжелое неповоротливое тело реальности, размозжить себя им, придавить крепко-накрепко к плоскости. Однако сильные тонкие руки со сложным длинным ярким маникюром неожиданно и цепко оплели мои стремящиеся плечи, шею, голову. Их замок был настолько уютен и крепок, что я мгновенно обмяк, тело мое замерло…..ослабло…
повисло.
поддалось.
«...ты мой...»
Ур и Ит
Странный, странный ночной мир.
Проблески цивилизации остались далеко позади. Впереди асфальтовая лента, вьется, мечется, кидается влево, вправо, намереваясь сбросить тебя со своего разбитого, старого тела. Клонятся к земле деревья, взявшиеся за руки, темь придала их морщинистым лицам осмысленное выражение. Лобовое стекло замыл ено горой еще дневных трупов сдуру выбившихся на шоссе насекомых, вздумавших помахать в этой зоне смерти прозрачными крылышками. Они лишились движения так же неожиданно и непонятно, как это движение было приобретено ими.
Ухо полно музыки для медитаций. Трели распрыскивает во все стороны старенький «Пионер», который все тщится исполнять свои функции исправно, выбрасывая на табло марсианскую белиберду палочек и точек. Последние некогда были осмысленными знаками, а ныне — еще одно звено ночного северного мистицизма. Того, что вдруг часто задышал в боковые стекла, швырнул дорогу куда-то круто вниз и утопил автомобиль в глубоком тумане, будто во сне. Зачарованно завертелись на уставших шеях тяжелые головы, высматривая в белой повсеместности зловещие деревья, волшебные поля, рыжие скирды и жалящие лазеры чужих фар.