«…и здесь всегда горит зеленый свет, даже если он красный...» — вспомнил самоубийца Сашку.
После этих слов Мануа резко пришел в себя, лицо его отливало удивлением.
— О, это надо отметить! — возопила татуировка, и виски уже привычным образом было разлито по стаканам. — И друзья твои не будут падать в обморок в самые неподходящие моменты. — Нарисованная физиономия зашлась в ухающем смехе.
Все выпили вслед за блондинкой. Ее спинной глаз по-прежнему томно моргал в сторону Роди-ка.
Кваазен изловил за хвост сложно сплетенный дымный шар, плавно вращающийся в метре от него и от пола, и утопил его в стакане Мануа, на секунду обнаружившись у того за плечами.
Родик был уверен, что маэстро ни на мгновение не сдвинулся с места, но нечто похожее на маэстро мелькнуло за его другом.
Мануа выпил последний.
Глаза его отчаянно захмелели.
— Иван Нирванович, — покачал головой Кваазен. — Я думаю, вы-то правильно поняли смысл нашего диалога и сможете вразумить нашего общего друга.
Лицо Мануа выразительно отливало глупостью.
— Нирван Иванович, — протянула татуировка. — Вы уж постарайтесь донести до юношеского сознания уникальность ситуации и глобальность выбора. Как говорится, собственное счастье часто призрачно.
— На нашем мужском пути, там или здесь, в независимости от того, куда мы пойдем или даже не пойдем, будь то лево или право, верх или низ, почти везде нас ждет та или иная женщина. — Мануа приподнялся на цыпочки, лицо его исказила тяжеловесная мудрость. — Она в зависимости от наших или ее предпочтений может стать нашей или не стать. Быть с нами долго или не очень, но она есть везде и всегда будет… разная… — Кваазен улыбался и стряхивал пепел на пол, а тот словно разбегался в разные стороны. — В этом смысле женщины преследуют нас, как и мы — женщин. Всем нам быть с кем-то, и в разное время душа желает разного. Но кольцо на палец, ритуальный символ единения душ, надеть мы должны единожды. — Мануа поднял палец, пустовато поглядывая на самоубийцу. — И эта женщина должна быть уникальной, и в голове нашей не должно быть сомнений. Понимаешь?
— Что же сейчас мучает меня, если не сомнения? — Родик качал головой из стороны в сторону, так помогая себе сохранять собственное мнение.
«...пошел ты со своим символом...»
— Слабость, — точно сплюнула татуировка.
— Трусость, — вторил Кваазен, выходя из-за стола. — Любое счастье — мощная энергия, настолько мощная, что способна разрушить земной шар, поверь мне на слово, это не метафора. Для чьей-нибудь маленькой головы это, может, не только слепящий восторг, но и испытание, и адская боль. Ты не знаешь своего счастья, поэтому бежишь от него. Ты не знаком с ним, ты не привык, и ты его боишься.
«…заткнись!..»
— Ты прыгаешь в окна, потому что счастлив, — убежденно выдал Мануа, кивая сам себе головой. — И от кошмарного предчувствия, что скоро счастье закончится.
— И ты не ведаешь, как с этим жить, — подпела татуировка Геквакена. — Кто познал счастье, с трудом сможет прожить без него. Поверь, мы мастера подделок, нам ли не распознать истинное?
«...заткнитесь!..»
— Иногда счастье даже убивает, — декламировал Кваазен. — Но лишь оно способно воскресить. Сколько раз ты падал из окна?
— Четыре. или пять. — ответил Мануа за самоубийцу.
— И ты не умер?
— Нет. — И это был не Родик.
«...странно, но приятно...»
— Это ли не свидетельство, что ты нашел тот замечательный пальчик, на который приговорен надеть сакральный обруч? — Все четверо: маэстро и его толстый компаньон, татуировка и Мануа пристально вглядывались — Родику казалось — прицельно в его голову. — И со всей ответственностью отдать этому обручу часть собственного тела.
— Если ты можешь засунуть палец в кольцо, чтобы не суметь вытащить его без мыла, — с мрачным пафосом бросил Родик, передразнивая интонацию Кваазена, — значит, ты сам можешь быть пальцем, что заберется в дыру, откуда выбраться ему будет непросто. — Он истерично хохотнул. — Если не невозможно… — Голова его в секунду нагрелась, появилось ощущение, будто сию минуту в ней что-то от чего-то должно оторваться.