— Ставр! — подозвал Годослав волхва ближе. Ставр подъехал.
— Ты за несколько дней подготовь мне полный догляд за боярами. Кто как себя вел в мое отсутствие; Пусть ждут, когда соберу… А как соберу, не все по домам разойдутся…
— Сделаю, княже. Давно пора им спеси поубавить.
Княжеский кортеж продолжил движение. Замыкающим в кортеже ехал слегка похудевший монах Феофан. Поскольку лошадь, способную нести его, можно было только позаимствовать у сакса Гаса, который расставаться со своей лошадью не захотел, Феофан ехал на повозке, специально подаренной ему королем Карлом Каролингом…
Княжеский дворец стоит на самом высоком месте города. И с галереи видно далеко поверх городских стен, но подъехавших близко к городским воротам разглядеть невозможно. Годослав издали пытался рассмотреть галерею. Но она вечером сливалась с кровлями, с городскими стенами, с небом в конце концов, и увидеть ничего не удалось, хотя князь знал, что с этой стороны дворец хорошо наблюдать только утром, глядя на восход. Так и въехал в город, не различив в вечернем сумраке собственного дворца. Узкие улицы заполнил народ, князя встречали поясными поклонами, приветствовали радостными криками как освободителя пусть не от врага, но от непонятной и потому особенно страшной ситуации. Он улыбался людям и приветственно склонял голову. И ехал, в знак уважения к подданным, с непокрытой головой, держа шлем у луки седла на согнутой в локте руке. Когда эти улицы привычно раздвинулись и перед кортежем открылась площадь, князь нечаянно поднял глаза и вдруг увидел на галерее Рогнельду. А он-то думал, что она сейчас выбежит на крыльцо с поклоном, как принято у славян и как научила ее делать княгиня-мать, чтобы на людях поддержать авторитет князя. Но Рогнельда не встречала мужа, а смотрела куда-то вдаль, на только что зашедшее солнце. Удивленный Годослав нахмурился. И заныло сердце, чувствуя беду.
На крыльцо вышла княгиня-мать, старый глашатный Сташко да сотник дворцовой стражи.
Годослав принял поклоны и прошел во дворец.
— Что… — хотел он договорить, но не продолжил, потому что мать и сама готова была ответить на вопрос:
— Не в себе она… Столько пережить пришлось… Годослав словно рукой отстранился от встретивших, не заметил дворовых людей, умытых и причесанных, празднично одетых по случаю его возвращения, что выстроились вдоль стен в молчаливых поклонах. Он стремительно зашагал по лестнице, чуть не бегом взлетая на верхний этаж, так же быстро миновал длинный коридор четвертого этажа, откуда был выход на галерею.
Рогнельда стояла все так же, не пошевелилась, когда он, умышленно тяжело ступая, двинулся к ней. Смотрела вдаль, в красные закатные облака, предвещающие завтрашний ветер.
— Что ты делаешь здесь? — спросил он.
— Я жду мужа, — совсем чужим, ровно-равнодушным голосом ответила она.
— Я, Годослав, я муж твой. Она повернулась.
— Ты приехал… Здравствуй будь, княже красный… — голос совершенно не изменился, ни чувств в нем, ни жизни.
Годослав шагнул вперед, обнял и прижал к себе жену.
— Сколько же тебе перенести пришлось, бедная моя… И ему тоже… — он нежно положил тяжелую руку ей на живот.
— Он знает, что заманил своего деда на копья… — сказала Рогнельда о будущем сыне, как об уже родившемся. — Я сказала ему…
— Бедная ты моя, бедная…
Внизу, на площади, казалось, собрался весь город. Ра-рогчане смотрели на князя и на княгиню Рогнельду. Они уже знали, что с ней случилось, и не удивлялись такой встрече…
Вечером к Рогнельде пришел Горислав. Княгиня-мать сказала, что он обещал вылечить княжескую жену. С Годославом волхв встретился в коридоре.
— Здравствуй всегда будь, княже.
— Здравствуй всегда будь, волхв.
— Помог тебе «харлуг» в ратище[62] ?
— Помог, Горислав. Благодарствие тебе…
— А все ли ты делал по Прави, как велел я, княже?
— Все, волхв. Я был честным с собой и с другими…
— А народ говорит, что ты носишь теперь крест…
— Еще не ношу. Я только обещал Карлу принять крещение. И мне придется сдержать слово. Я даже привез с собой священника, чтобы он готовил меня к этому акту…
— Это то, что ты называешь — по Прави? — в голосе волхва прозвучало неприкрытое удивление.
— Это — по Прави. Потому что это — жертва за свой народ.
Волхв долго вдумывался в слова князя, потом повернулся, и, ничего не сказав, пошел к Рогнельде.
Князь бодричей Годослав и король франков Карл более месяца обсуждали через послов различные варианты договора о вассальной зависимости.