- А ты, как я понимаю, истинный защитник детей? - Никита выдал очередной перл. Будь я в своем теле, да не в столь трагической обстановке, точно бы засмеялся.
- Я солдат, - строго сказал Салман. - Я выполняю боевую задачу. Ты пришел за детьми? - ты их получишь! Живыми - если те, кто тебя послал, быстро и в полном объеме выполнят наши условия, или... или не обессудь.
- Солдат?! Что ж ты делаешь здесь, где никто ни в кого не стреляет? Против кого воюешь?
Бравый ковбой сгорбился. Поджал серые губы.
- Ты, как я вижу, десантник. Срочную где служил?
- В Молдавии. Город Болград. А ты?
- В Борисоглебске. Но это не главное. Раз ты служил - значит, давал присягу. Слова еще не забыл? Может, напомнить? "Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином..." Как там дальше? "Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооружённых Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами..." Вспомнил? Вижу, что вспомнил!
Никита кивнул.
- Так вот, я и хочу спросить, как десантник десантника: где ты был? Где ты, лично, был, когда распадалась моя страна? Подался в кооператоры? Крышевал платный сортир?
- Я был на войне.
- Почему тогда твоя мать, бабушка или сестра... старушки-соседки, которым не носят пенсию... Почему русские женщины не сказали своим сыновьям и внукам: идите, родные, бесчестие хуже смерти, благословляем на баррикады?
Даже самый последний мерзавец находит своим поступкам благородные объяснения, - думал Никита. - Каждое дерьмо хочет пахнуть ромашкой. Только здесь что-то другое. По-моему, это больной человек. А ведь в чем-то он прав! Да, мы действительно виноваты и получили то, что хотели: голод и нищету, кумовство и предательство, президента дебила... и это... как там далее в тексте? "Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся". "Гнев и презрение"... нас действительно все презирают: Болгария, Германия, Польша - все, кого мы спасли от фашизма, а потом предали. Даже сраные Латвия и Литва - страны-холопы - и те! Раньше боялись и ненавидели - теперь презирают.
- Вы, русские, - исходил пеной оратор, - есть ли у вас чувство гордости? Вас уводят из дома, отлавливают на улицах, как бродячих собак, чтобы продать в рабство. А вы сидите, каждый в своем углу, жуете свои помои, как свиньи на бойне. И ни одна падла голоса не подаст, не скажет: "Ребята, нахера нам такая народная власть, которая не умеет и не хочет уметь главного - дать человеку право ее и себя уважать?!"
- Так причем здесь они? - Никита коснулся затылком брезента, отгораживающего салон.
- Они не причем, и ты не причем, и я. Просто Россия пьяна: вусмерть, вдрызг, вдрабадан! - в черных глазах Салмана явственней проявился лихорадочный блеск. - Ее нужно хорошенько встряхнуть, сунуть мордой в помои, а потом выпустить кровь - как можно больше дурной крови. Только тогда она встанет, опохмелится и скажет: "Мама моя, меня же насилуют!" И может быть, через много лет она вспомнит врача, поставившего верный диагноз, и скажет "спасибо" хирургу, сделавшему первый надрез.
То ли крышу снесло у джигита? То ли телек пересмотрел? Никита, по-моему, тоже это почувствовал. Он промолчал. Вернее, ответил МХАТовской паузой - достал из кармана измятую пачку "Примы" и принялся изучать ее содержимое. А из-под шляпы неслось:
- Этот ублюдок прежде всего спросил: "Сколько денег нужно тебе, Салман?" Он даже в мыслях не допустил, что я хочу чего-то еще, кроме баксов и наркоты.
- Тебя это очень обидело? Давай тогда я спрошу, - согласился Никита, - может, полегче станет? Ты, я вижу, никуда не торопишься - нашел свободные уши. А я вот, пытаюсь сигареты распределить, чтобы хватило на весь разговор.
- На весь разговор не хватит. Ты ведь со мной полетишь.
Никита не удивился. Не удивился и я.
- Да, - повторил Салман и хлопнул себя по колену. Идея ему понравилась. - Ты полетишь со мной! Или не хочешь? - Из-под кустистых бровей прорезался мстительный взгляд. - Даже не знаю, как быть с твоим горем, чем помочь? Я давно не курю, Мимино тоже бросил. Мовлат и Шани, если и угостят - только шаной. Э-э-э! - затянул он, включая милицейскую рацию.