наверное, переборщил, так и в штопор недолго свалиться. Я резко ушел к хвостовому отсеку, сметая с себя излишки энергии.
Когда я вернулся в салон, там уже пахло бедой.
- Что, падла, не выгорело у тебя?! - свирепо орал Яхъя, приступая к Никите с ножом. В побелевших зрачках застыло безумие.
Подопригора отклонялся назад - влево. Готовил к удару правую ногу. Весь смысл своей оставшейся жизни он связывал с этим броском и выжидал, выжидал...
- Маму твою! Тебя самого! Всю твою домовую книгу! - свирепо орал спецназовец. Внутренне он был совершенно спокоен и лишь имитировал ярость. - Привык, педераст, жопу свою прикрывать бабскими юбками да детскими ползунками, еще и вые...! Выгорело у него! Совесть у тебя выгорела! А вместо сердца - кисет с анашой!
Яхъя коротко взвизгнул и сделал короткий выпад ножом:
- Ча-а-а!!!
Никита тоже вложился в удар, но в этот момент самолет завис и упал в воздушную яму. Это скомкало обе атаки, пришедшиеся на мгновение невесомости. Широкое лезвие вспороло обивку кресла, ботинок с высокой шнуровкой с шелестом врезался в воздух. Силумин - очень хрупкий металл. Багажную полку вырвало с мясом и она по сложной параболе опустилась на загривок чеченца.
- Ш-ш-акал! - прошипел Яхья, пытаясь подняться на ноги.
Мовлат с Шаниязом еще не успели опомниться и решить для себя, что делать: вставать на защиту заложника, которого почему-то опекает начальство, или помочь подельнику? Массивная железная дверь все рассудила за них. Распахнутая мощным пинком, всей своей массой, она разметала собратьев по косяку в разные стороны.
- А ну прекратить! - зарычал бородатый Салман, вылетая из тесного тамбура.
Он тут же об кого-то споткнулся и тоже свалился на кучу малу, с размаху огрев чей-то бритый затылок пистолетом, зажатым в руке. Никита валялся в самом низу, почти без движения. Кто-то стоял на его наручниках, рука была на изломе. Ноги тоже заклинило. С одной стороны - кресло, с другой - клубок потных, матерящихся тел.
Глава 19
В новой своей ипостаси я вошел в самолет сквозь лобовое стекло. Прошил его насквозь и вынырнул вместе с дымом прямо по центру приборной доски. На панелях задергались лампочки, что-то несколько раз щелкнуло, сработал какой-то зуммер. Если я где-то и навредил, то не очень: самолет продолжал лететь, а это самое главное.
- Не шевелись, - еле слышно сказал командир корабля, - я слышал о шаровых молниях. Они реагирует на любое движение.
Мимино побелел. Он сидел, вцепившись в штурвал и выпрямив спину. В его напряженных глазах я видел себя как в зеркале: сверкающий сгусток плазмы размером с футбольный мяч. Когда на лице затрещала щетина, глаза его чуть ли не вылезли из орбит. Запахло паленой шерстью. Тогда я поднялся чуть выше и замер под потолком.
- А-а-а! Шевелись - не шевелись, все равно амбец: не упадем, так сгорим! - сказал бортмеханик.
- Эй, ты, - просипел Мимино, тыча трясущимся пальцем в сторону бортрадиста, - ну-ка ходи сюда. Попробуй включить передатчик. Если получится, гукни на землю, можешь даже на своей частоте: "Попали в грозовой фронт. На борту пожар. Приборы выходят из строя. Идем на вынужденную". Если спросят координаты, честно скажи: того я и сам не знаю.
- Не надо, - мрачно сказал Аслан, - не надо никому ничего говорить. На все воля Аллаха! Чтоб ни случилось, пускай эти суки думают, что у нас все срослось.
Он был совершенно спокоен. Стоял истуканом у выхода в тамбур и смотрел сквозь мою оболочку рассеянным, немигающим взглядом. Что он там видел, куда заглянул? - не знаю. Может, развеялась мгла над воронкой великой бездны, что вбирает в себя судьбы людские, где запросто теряется то, что так тяжело обрести.
Я медленно двинулся к выходу в тамбур. Он даже не шелохнулся, не дрогнул зрачками. И только когда загорелась папаха, бережно снял ее, несколько раз прихлопнул ладонью, сбивая огонь, и снова надел на голову. Его короткие волосы стали белее снега...
В салоне восстановилось хрупкое перемирие. Никита валялся на грязном полу, скованный наручникам по рукам и ногам. Яхъя полулежал в мягком кресле и занимался любимым делом - скрипел вставными зубами. Салман, мрачный как тень, перебинтовывал его бедовую голову. Ох, и крепко досталось злому чечену, Бог шельму метит! В целом, восстание было подавлено. Вот только Мовлат с Шаниязом все никак не могли успокоиться. В который уже раз, порывались сорваться с места и снова пинать Никиту.
Салман что-то орал на вайнахском наречии с вкраплением русского матерного, но братья по косяку ничего не хотели слышать. Тогда он оставил болящего и начал хватать подчиненных за шиворот, раздавая, как указания, затрещины и пинки.