Ко мне подбежал весь перемазанный Антон
-Сергий Аникитович, все, что в мастерской стояло, в подвалы унесли и землей сверху присыпали.
Я в ответ на это только кивнул головой, думая про себя:
Хозяин, блин, даже не вспомнил о горючем, которого полно в мастерской, хорошо, хоть нашелся один умный.
Между тем, хотя наш забор стал уже обугливаться, ветер поворачивал все больше и уносил пожар все дальше от нас. Когда мы удостоверились, что у нас все затушено, все ринулись на другую сторону улицы помогать спасать те дома, которые еще можно было отстоять от пожара. Пожар ушел далеко, и на улице стало темно, лишь груды угля, в которые превратились дома, багрово светили в темноте, от них шел жар и потрескивание.
Мы не спали всю ночь, периодически тушили кое-где загорающие от жара стены. Под утро пошел дождь, который превратил остатки пожарища в груду черных дымящихся останков. По нашей улице практически целыми осталась церковь и моя усадьба. Толпы потерявших все людей стояли у ворот. Моя челядь раздавали им что могли, но этого все равно было мало для сотен вмиг обездоленных людей. По улицам уже двигались отряды стрельцов , наводившие порядок, и смотревшие, чтобы не было большого воровства. Сегодняшний пожар, как я понял из разговоров, по московским понятиям был небольшой. Но на меня, никогда не видевшего такого, этот пожар повлиял сильно. И я пришел к выводу, что хотя, скорее всего мне придется оставить здесь классы и учить врачеванию в городе, но все мои производства необходимо переносить в вотчину, и сразу строить так, чтобы возможность их пожара была минимальной.
Утром в уцелевшей церкви была проведена поминальная служба, все погорельцы не смогли попасть внутрь и стояли, снаружи пытаясь услышать слова отца Евлампия. Когда я шел по улице, то с удивлением обнаружил, что большинство домов были не сгоревшими, а разломаны и растащены жильцами, чтобы не дать распространяться огню. После пожара, кстати, отношение московского люда ко мне изменилось, если ранее это было в основном настороженно-любопытное. То теперь после того, как на всей улице практически остались стоять только церковь и моя усадьба, наводили народ на мысль промысле божьем. А уж мои дворовые говорили об этом вполне открыто, что только усердие в вере боярина спасло усадьбу от пожара.
Но пожар пожаром, а дела надо было делать, и я пошел смотреть, как готовится жилье для попа, обещанного митрополитом, и где можно будет устроить небольшую домашнюю церковь, где можно будет проводить службы, чтобы можно было больше времени уделять учебе.
Во второй половине дня вся рабочая деятельность в усадьбе возобновилась.
Мы открыли целый медпункт по приему раненых и обожженных. Пришлось работать, не покладая рук до вечера. Но зато мои будущие лекари получили хорошую практику по перевязкам, и обработке ран. Мне же досталось больше всех, особенно вначале, когда почти с каждым обратившимся мне приходилось общаться лично, и только спустя пару часов меня уже перестали дергать по пустякам.
Даже Антону нашлась работа, потому что было несколько переломанных ног, и ему пришлось давать наркоз, когда мне приходилось сопоставлять кости, Пришедшие в себя больные, с удивлением рассматривали гипсовые повязки, и спрашивали, надолго ли их замуровали в камень. Приходилось объяснять, что ходить в повязке придется не меньше двух месяцев. Рентгена в моем распоряжении не предвиделось, и поэтому я предпочел назвать сроки подлиннее.
Только когда начало смеркаться, толпа страждущих рассосалась, и мы вздохнули спокойней.
По всей округе горели костерки, это погорельцы, не нашедшие пристанища собирались там ночевать. У более предприимчивых уже стояли какие-то времянки. В общем, было видно, что народ привык к таким испытаниям. Тем более что всего за три года до этого Москва выгорела почти вся, и может быть, и поэтому сегодняшний пожар не набрал такой же силы.
Я пошел наверх к себе, намереваясь еще немного поработать, хотел составить планы занятий для своих учеников, и действительно я даже сел за стол и достал письменные принадлежности. Но глаза слипались так, что я еле нашел в себе силы добраться до кровати и моментально уснул.
Следующий день принес все те же хлопоты. Хотя раненых и обожженных все же значительно поубавилось
Зато нас посетил с визитом Ефимка Лужин. Он уже по гонцу примерно знал, что я намереваюсь ему предложить, и еще не став тиуном, вел себя соответственно. Ключник мне шепнул на ухо:
-Я же говорю, этот в огне не сгорит и в воде не утонет.
Мы провели с Лужиным беседу и подписали с ним ряд, и он стал тиуном для моей вотчины, увеличившейся чуть ли не два с половиной раза. Так, как все села были рядом, то Лужин знал всех там наперечет и со знанием дела вводил меня в курс, я смотрел списки , данные мне дьяком из приказа и только успевал подчеркивать, ошибки, которые были в переписи. Мной были ему даны наказы, о том, чтобы народец он берег, и лишнего не допускал, кроме того, я сообщил ему, что милостью Иоанна Васильевича, я, как только получивший вотчины на этот год освобожден от представления воев, но на следующий год мне надо будет поднять несколько оружных с конями. Сколько еще уточню, но чтобы он начал уже сейчас думать об этом, чтобы на следующую весну эти люди были готовы.