Первые несколько минут они ехали молча. Телохранители старшей смотрительницы, рослые люди в странных панцирных доспехах и шлемах с закрытыми металлическими шлемами, сидели рядом, и, казалось, даже не дышали. Грозные лазерные винтовки покоились у них на коленях.
Валерика осторожно коснулась его разума, словно нежной рукой разогнав листья на глади неспокойной воды. Мальчик выпал из прострации, и всё недавно произошедшее рухнуло на него сплошным потоком. Однако он не испугался, не заплакал вновь, а попытался хоть как-то осознать эти события. Бледные губы верховной смотрительницы тронула слабая улыбка, когда она увидела, как мысли спасенного ею мальчика проясняются, как из них уходит буря и наступает штиль.
–Госпожа…
–Зови меня просто «смотрительницей», или, если рядом нет официальных лиц, просто «Валерикой», дитя.
Руксус нахмурился, кивнул в сторону телохранителей.
–А они официальные лица?
Женщина вновь улыбнулась, ещё шире.
–Нет.
–Хорошо. Скажите, Валерика, а отец…отец действительно просто отказался от меня? От своего сына? – Мальчик нахмурился ещё сильнее.
Улыбка исчезла с лица верховной смотрительницы.
–Это так, дитя моё. Крепись.
–Но ещё этим утром, когда я делился с ним своим сном, он вместе с мамой клялся мне в любви, обещал защищать и никогда не бросать…
–Таков этот мир. Страх твоего отца перед законом оказался сильнее любви. Я понимаю твои чувства, но в равной степени понимаю и его порыв. Он понял, что потерял тебя, но хотел уберечь остальных членов своей семьи, твоих маму и брата. Не сказать, что у него это получилось, Тоббе ничуть не трогают чужие слёзы, однако твоих родных в ближайшее время не накажут, это я могу сказать со всей уверенностью. Они в безопасности до официального суда.
Руксус помрачнел.
–Да пропади они все пропадом. Они все отказались от меня. А я думал, мы семья…
Он сжался в кресле, поджав под себя ноги. Жгучая злость от такого гнусного предательства от тех, кого он ещё два часа назад считал самыми близкими и важными для себя людьми, смешалась с внезапно нахлынувшим холодом одиночества. Он чувствовал себя ненужной игрушкой, выброшенной на улицу.
–Не суди мать и младшего брата так строго, Руксус. Не думаю, что у них был выбор. Ни у кого из вас его не было.
–Откуда это вы всё знаете? Вы вошли, когда от меня уже отказались и приговорили к смерти.
В ответ Валерика лишь нежно потрепала его по голове облачёнными в темную кожу перчатками. Тут он вспомнил тот поток рухнувших на него чувств, когда верховная смотрительница вошла в комнату для допросов. Сейчас эти ощущения стали даже острее. Словно нож в него впилось внезапное осознание того, что перед ним сидит не просто человек с таким же даром, как у него, но и псайкер, чья сила несопоставима с его собственной. Валерика была многократно сильнее него, и едва коснувшись её внутреннего «я», Руксус невольно отшатнулся.
-«Не бойся. Моя сила направлена только против врагов Империума…И тех, кто желает зла моим детям».
«У вас есть дети?», подумал Руксус, в этот раз даже ждавший телепатии, и верховная смотрительница лёгким, даже естественным усилием воли прочла его мысли.
–«Есть. Ты теперь один из них. Но сердце моё, открытое для всех вас, переполнено чашей боли и скорби».
«Но почему?».
–«Потому что далеко не от всех угроз я в силах вас защитить. Я бесплодная мать, полная любви, от страдающего сердца которой постоянно отрывают целые куски. Я помню и люблю каждого из вас, моих несчастных детей. Мои огоньки, блуждающие во тьме...Как вас хотят погасить, словно свечу, так и я хочу быть вашим светом. О, если бы я только могла!.. Впрочем, пока хватит об этом, мальчик мой. Ты и так узнал слишком много для первой встречи. Тем более, мы почти приехали. Постарайся как можно скорее забыть то, что произошло, и сосредоточься на будущем. У тебя начинается новая жизнь. Жизнь санкционированного псайкера».
Мальчика воодушевили последние слова, и он даже чуть улыбнулся.
«Могу я напоследок задать еще один вопрос, Валерика?».
–«Задавай».
Внезапно Руксус почувствовал себя будто обнажённым. Ведь наверняка старшая смотрительница читала его, будто открытую книгу, и уже давно проникла глубоко ему в душу, однако от искушения задать свой вопрос он всё равно не удержался.