Любой другой гражданин по такому донесению был бы незамедлительно отправлен в концлагерь либо расстрелян. Но архиепископ не простой чело-век – это глава Церкви и влиятельное лицо в регионе.
Вольф Рикерт был с детства воспитан в традициях уважения к церкви, с почтением относился к высокому сану человека, которого ждал. И как посмотрит берлинское начальство на арест церковного чиновника такого ранга?
В дверь постучали. Рикерт повернулся. В кабинет вошёл адъютант.
– Господин штандартенфюрер, Его Высокопреосвященство просит аудиенции! – доложил Кирхнер.
Рикерт поморщился:
– Ганс, давай без этого этикета!
Но в этот момент в кабинет вошёл архиепископ Сальеж. Он был одет в чёрную повседневную одежду, дзиморру. Поверх сутаны меццотта (короткая накидка с капюшоном фиолетового цвета). На голове также фиолетового цвета шапочка – пилеолус. А на его груди на цепочке висел позолоченный крест.
Адъютант вышел за дверь, а штандартенфюрер поспешил навстречу архиепископу, он чувствовал себя идущим на исповедь. Рикерт с почтением поклонился божьему сановнику и пожал протянутую ему руку.
– Ваше Высокопреосвященство, благодарю, что Вы отозвались на моё приглашение! Прошу Вас, присаживайтесь! – Хозяин кабинета пригласил архиепископа к столу.
И когда тот расположился в кресле, Рикерт устроился в своём напротив. Он пытался держаться уверенно, хотя ощущение неловкости перед архиепископом присутствовало.
После приветственных слов штандартенфюрер попытался перевести разговор в сферу своих интересов.
– Ваше Высокопреосвященство, мне крайне неприятно сообщать Вам, что Церковь не во всём соблюдает правильную линию поведения. Я говорю о несоблюдении церковными служителями распоряжений германской администрации! – Штандартенфюрер указал на стопку бумаг на столе. – Это рапорта моих сотрудников и наших агентов о сотрудничестве Церкви с подпольем, которое ведёт активную борьбу с нами. А также о Вашей помощи еврейскому населению!
– Господин полковник, я не могу не отрицать, что многие служители церкви действительно помогают несчастным в этот тяжёлый для всех нас час! – Архиепископ сделал паузу. Полковник молчал, и он продолжил: – Вы принесли в эту страну разрушения и несчастья. Многие верующие подверглись угнетению, и наша помощь им – это одна из заповедей нашего бытия. Это наш долг! Перед Господом мы все равны!
Рикерт прервал его:
– Ваше Высокопреосвященство, Вы знаете, дело фюрера одобрено самим Папой Римским! Мы исполняем великую миссию очищения!..
Но под взглядом архиепископа сжался и замолчал. Сальеж смотрел в глаза собеседнику, тот не выдержал и опустил глаза. А служитель церкви спокойно продолжил:
– Ваш фюрер объявил борьбу большевикам, коммунизму, системе, которая не чтит Церковь и Веру. Еврейский народ избран Богом! Вся история этого народа – это бесконечные жертвы во имя Его и Веры!
Вольф Рикерт чувствовал себя студентом теологического факультета. Он вспомнил свою набожную мать, вспомнил, как ещё совсем малышом в первый раз с ней переступил порог храма и был потрясён его убранством и величием. Благодаря воспитанию матери это почтение жило с ним. Он всегда испытывал некое трепетное преклонение перед Церковью и её служителями.
Даже в Белоруссии и на Украине он приказывал не расстреливать священников, хотя и знал, что они помогали бандитам. А также знал, что его подчинённые нарушали этот приказ, скрывая от него это.
Они ещё долго полемизировали на тему отношений Власти и Церкви, пытаясь защитить свои взгляды и понимание своего долга. В конце беседы, уже прощаясь, Рикерт всё-таки попытался твёрже определить свою позицию:
– Ваше Высокопреосвященство, я настоятельно рекомендую Вам воздержаться от любых контактов с нашими врагами. Это может повлечь определённые действия с нашей стороны, и мне не хотелось бы отдавать жёсткие приказы в отношении служителей церкви. Я чту Церковь и…
– Вот и живите по законам Божьим!.. – прервал его архиепископ, давая понять, что их встреча на этом закончена.
Сальеж вышел, а Рикерт стоял у окна и смотрел вниз: там, у подъезда особняка, архиепископ усаживался в легковой автомобиль. Автомобиль отъехал, а штандартенфюрер смотрел на город, на скалистые берега Гаронны и спрашивал себя: «Что мне мешает отдать приказ об аресте этого священника? Ведь он даже не скрывает своих симпатий к евреям, также как не скрывает и то, что католические священники повсеместно помогают им. Да, я могу быть жестоким и жёстким, но что подумает обо мне моя матушка? Она, несомненно, осудит меня! Но меня осудит и фюрер! То, что я думаю, – это одно, но мои поступки будут оценены моим руководством и фюрером… Что ж, всю грязную работу сделает Шлеман! Насколько я знаю, его матушка давно в ином мире… и он солдат!»