Реборн знал Вердана с самого отрочества: тот очень долго все взвешивал и трудно принимал собственные решения. Но Реборну не было нужно, чтобы он принимал решения, он прекрасно справлялся с этим и сам – ему нужны были зоркие глаза, пытливый ум и умение рассмотреть невидимое. Транталы были скрытны и быстры, только очень внимательный человек мог выжить после встречи с ними. Учитывая внушительную комплекцию лорда Торелли – внимательный вдвойне. В последнее время Реборн стал замечать, что все чаще прислушивается к его наблюдениям.
– С Теллостосом что-то не так, принц Реборн. Я заметил это еще как только мы подплывали. И воздух тут какой-то другой. Слишком сладкий. Так пахнет обман, наглость ума и речи бабы, когда ей от тебя что-то нужно, – солнце еще не взошло и Вердан наслаждался последними минутами прохлады.
– Со всей этой мятежной, проклятой страной творится какая-то чертовщина, лорд Торелли. Жители Теллостоса не боятся смерти, и даже смерти собственных детей. Сумасшедшие, не иначе.
Рана на лице Реборна почти зажила, но остался шрам, лишивший его части брови.
– Да уж, каждую ночь какая-то заварушка. И откуда в городе столько вил? – хлюпнул Торелли, желая рассмеяться, но почему-то передумал и просто с любовью погладил синюю бороду.
– Простанародью всегда было плевать, кто сидит на троне, они заботились только об урожае, здоровье собственных детей и мягкой соломенной постели, – говорил Реборн, взирая на виселицу по центру площади, – Но здесь моя сталь только ворошит горящие угли. Иногда они затухают, но только для того, чтобы набрать силу для новой вспышки. В крови этого люда течет безумие. Каков король, таков и народ.
– Если бы они были безумны, то рыбаки бы не выходили в море, пекари не пекли булки, таверны перестали поить пенным, а сапожники бы шили дырявые сапоги, – Вердан сплюнул на камень. По Лабиринту Ночи прошли несколько десятков солдат, заполнив площадь по периметру. По одному человеку рядом с каждой из пик. Воздух этим утром уже не казался ему настолько сладким, он приобрёл легкую горечь надвигающейся угрозы, – Взгляните на улицы столицы – такой красоты я не видал нигде. Тут каждая стена тесана умелым каменщиком, с таких балконов только петь баллады да поднимать бокалы. И таков весь город! Даже в трущобах вони гораздо меньше чем у нас, в Олгране, в самом центре, а я там бывал. В Псовом переулке действительно много псов, понятия не имею, что их туда притягивает… но да и только. В храме Аоэстреда не один бог, а все двенадцать. Такого огромного и прекрасного храма я тоже нигде не видывал. Нет, принц Реборн, безумным не под силу создать такую красоту и не разрушить ее.
После жесткого подавления восстания город затих. Притаился, словно хитрый зверь, готовящийся к прыжку. На улицах не чувствовалось скорби – от каменных мостовых, обветренных соленым бризом стен домов, заброшенных кузниц и по-прежнему веселых таверн веяло двуликим ядом. Лик покорности и страха перед сталью сейчас предстал перед Реборном, но второй, настоящий, тот, что уже тек по жилам города – улицам и мостовым, даже бился приливами о теплые песчаные пляжи, начинал отравлять его победу.
Прошло всего семь лун после восстания, как появились первые диверсии. Малые группы воров и мятежников вырезали стражников, патрулирующих улицы по ночам. Некоторые из них были настолько ловки, что уходили по крышам, отпечатывая темный силуэт на фоне большого, ленивого месяца. В бочки с провизией подмешивали яд. Местная шпана пробиралась в конюшни и подрезала стремена, иной раз не щадя и животных. Но самая большая опасность исходила от шлюх.
Мужчины всегда были слабы перед женщиной, и это оканчивалось плачевно. Поначалу шлюхи исчезали так же внезапно, как и появлялись. Их лиц никто никогда не запоминал. Они просили за свои услуги до смешного малую цену, а то и вовсе соглашались обслужить бесплатно. Жаждущих любви с солдатами женщин было так много, что никого даже не приходилось брать силой. Да и кому какое дело, с кем стража развлекается по подворотням? Но незадачливых любовников находили с перерезанным горлом и опущенными до колен портками. Унизительная, ужасная смерть – быть заколотым в пылу потливой страсти.